Время бросать камни: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Семена Степановича эта затея родителей Наркиса Матвеевича встревожила. Он послал им в начале 1854 года большое письмо, приводя свои возражения против возможного переезда:

Наркис Матвеевич, получив это письмо, задумался.

— Правильно остерегает Семен Степанович против долгов. Нелегко такую ношу брать. Да еще как владыка на прошение взглянет. Нет, лучше выбросить из головы все мысли о переезде.

Вскоре после приезда в Висимо-Шайтанск, 25 октября 1852 года у молодых супругов родился второй сын — Дмитрий. Через одиннадцать лет после Дмитрия — в 1863 году — Владимир, вслед за ним через три года — в 1866 году — дочь Елизавета.

Общий тон домашней жизни задавал отец, человек по характеру спокойный. В нем чувствовалась внутренняя сила. Среди духовного сословия, в подавляющем большинстве своем ограниченного, озабоченного только исправным несением службы, пропитанием живота своего, избегавшего умственных занятий, Наркис Матвеевич понимал свое назначение пастыря гораздо шире, стараясь не только исправлять аккуратно службы, но словом и делом облегчать участь прихожан.

Интересы Наркиса Матвеевича были разнообразны. Круг знакомых не замыкался лицами духовного сословия, он тянулся к людям широких интересов, образованным. В течение многих лет, по поручению Уральского общества любителей естествознания, он вел наблюдения за грозами и даже получал премии этого общества. Загруженный требами, всякого рода громоздкой отчетностью перед духовным начальством, Наркис Матвеевич находил время для занятий в школе, организованной им для детей поселка, был даже депутатом окружного училищного съезда в Нижнем Тагиле, выступал со статьями в пермских «Епархиальных ведомостях».

Анна Семеновна стремилась ни в чем не отставать от мужа. Душа ее была раскрыта для горя и страданий других. Женщины Висима звали ее Анной Семеновной или, как было принято, «матушкой». В женском отделении школы, где Наркис Матвеевич вел чтение и чистописание, она учила девочек рукоделию.

Книга в доме, при всей ограниченности средств, занимала почетное место, книга не духовная, а светская, и больше того — не всякая, а передовая по мышлению. В книжном шкафу, «самой замечательной вещи» в доме, стояли переплетенные томики многих русских писателей: Гоголя, Карамзина, Загоскина, Некрасова, Кольцова, Жуковского, Пушкина, Крылова, Гончарова… Были и книги для детей: Разина, Чистякова, Худякова. Среди них попадались и просто удивительные: арифметический задачник издания 1806 года — «Собрание шести сот пятидесяти одного избраннейшего примера, в пользу юношества, учащегося арифметике, под смотрением преосвященнейшего Иустина, епископа пермского и екатеринбургского, взятых несколько из книг, но по большой части новоизобретенных посильными трудами Алексея Вишневского, учителя математики в новоучрежденной пермской семинарии».

Кержацкое население в Висиме, как и во всех местностях Урала, составляло большинство. Оно содержало тайные молельни, поддерживало в труднодоступных лесных чащобах скиты. Наркис Матвеевич обязан был вести борьбу с раскольниками. Но, даже сознавая тупой консерватизм раскола, реакционность мышления, осуждая систему угнетения слабых, он все же к раскольничеству относился снисходительно и не досаждал преследованиями. Поэтому нередко гостями Маминых бывали и раскольники, даже самые знаменитые среди них вожаки, имевшие огромное влияние на население.

Счастливейшие годы раннего детства.

Для родителей — это пора больших и малых тревог, беспокойств, забот. Детская душа — та почва, на которую падают добрые и дурные семена. Те и другие могут дать ростки, и неизвестно, какие победят? Что, если самый сильный рост дадут дурные семена? И не в том ли главная забота родителей — не дать им укорениться?

Рука матери, надежная, любящая, помогает ребенку в постепенном познании мира. Сначала она ведет его по комнатам, где, что ни шаг, то открываются все новые стороны мира, таинственные уголки родного дома, населенного близкими. Потом ребенок отваживается на самостоятельные путешествия. Первое — это крыльцо и садик возле дома, а дальше весь участок за домом, где густеют кусты, пестрят чашечки цветов, стоят высокие деревья. В этом мире живут иные существа — домашние птицы, корова, лошадь, в деревьях гнездятся птицы.

Крепнут ноги, увереннее становятся шаги, растет жажда все новых и новых открытий. Домашний мир кажется уже тесным. И однажды ноги приводят к калитке, рука сама тянется к железному кольцу, распахивает ее, и за ней открывается такой широкий мир, с синеющими вдали горами, заросшими лесами, что невольно захватывает дыхание.

…Впервые без матери Митя вместе с Николкой вышел на улицу, и это запомнилось.

Он оглянулся на калитку, у порога которой лежала большая плоская каменная плита, чуть-чуть испугался, что оставил дом, привычный добрый мир, но, сделав несколько робких шагов, пошел увереннее, заторопился за братом. Он как бы перестал подчиняться себе, иная сила вела его от дома.

Длинная улица, заросшая мягкой травой, с черными шариками овечьего помета, поднималась пологой горкой. Избы сверкали окнами, отражая горячее солнце. Раскидистые березы, с корявыми стволами в черных изломах, совсем непохожие на ту, что стояла у них в конце огорода, тоненькую, с нежно-белым ровным стволиком, бросали широкие тени. Черная лохматая собака, спокойно и равнодушно дремавшая в тени избы на противоположной стороне улицы, вдруг вскочила и кинулась к ним. У Мити дрогнуло сердце, он остановился. Хотел закричать, но словно онемел и стал пятиться, зажмурив глаза. Он почувствовал на лице жаркое дыхание, шершавое прикосновение горячего языка к коленям, подбородку и открыл глаза. Да это же Мушка! Она сидела перед ним, насторожив лохматые острые ушки, уставившись светлыми, в ресничках, глазками, помахивая хвостом. Дня же не бывает, чтоб она не забежала к ним во двор. И всегда для нее находился гостинец. Добрый друг! Митя положил руку на ее покатый со впадинками лоб, и она благодарно лизнула его в ладонь. Он пошел дальше, и Мушка, все помахивая метластым хвостом, побежала впереди мальчиков, оглядываясь на них.

Из калитки вышла женщина, с ведрами на коромысле, и остановилась, увидев братьев.

— Ой, куда же это Мамины пошли? — нараспев сказала она. — И Мушка с ними…

Митя взглянул на женщину и заулыбался. Это была тетя Ариша. Заходя к ним в дом, она непременно подхватывала его под мышки и, подняв, целуя в лоб, приговаривала: «Ой, как мы растем! Ой, какие мы теперь большие…» Митя тотчас нахмурился, опасаясь, что и сейчас она возьмет его на руки, и зашагал торопливее.

— Ой, какими мы стали совсем большими, — услышал он за спиной знакомый голос тети Ариши. — Уж нам теперь и дома не сидится…

Улица кончилась. Дальше по обеим сторонам от проезжей дороги по косогору густо росли елки, сначала маленькие, затем выше, а там, где стояли большие старые ели, начинался темный лес.

На песчаной дороге что-то забренчало, все ближе и ближе, из-за кустов показалась гнедая лошадь, легко бежавшая под гору, поднимая копытами и колесами пыль. Хомут на ней сверкал медными бляшками. На телеге сидел в синей рубахе бородатый мужик. Поравнявшись с ребятишками, он натянул вожжи и остановил лошадь.

— Чьи такие? — устрашающе спросил он, сверкнув сквозь черную бороду и такие же густые усы белыми зубами.

Митя переводил взгляд с лошади, жевавшей железный мундштук, на загорелое лицо бородатого мужика. Ах, как ему захотелось сесть на эту телегу, набитую травой, и прокатиться.

Мужик развел руками, словно обрадовался чему-то.

— А! Отца Наркиса мальчата! Мамины детки… Далеко идете?

— Не… — сказал Николка.

А Митя промолчал, все не сводя широко открытых восхищенных глаз с лошади.

— Прокачу? — спросил мужик, словно по глазам угадал желание Мити.

Он соскочил с телеги, подхватил сначала Митю и усадил его на мягкую кошенину, вслед за ним и Николку. Когда Митя близко заглянул в серые глаза мужика, узнал в нем дядю Гришу, который весной работал у них на огороде.