Эйфель отшатнулся. Этот голос… И эти кошачьи глаза, совсем желтые в лунном свете…
— Добрый вечер, — ответил он, стараясь говорить бесстрастно.
Она стояла у двери, кутаясь в шаль.
— Вы озябли, — сказал он, отпирая дверь ключом на тяжелой связке. — Входите…
Адриенна разглядывала хижину так внимательно, словно отыскивала какую-то подсказку, подбирала ключ к ее хозяину. Это было рабочее помещение, однако она заметила стопку одежды, бритву, помазок и расческу, тюфяк с тремя скомканными одеялами. Эйфель чувствовал себя так, словно его раздевают догола, но это его почти не смущало. Она судила о нем по этим раскиданным вещам. Он, конечно, мог бы оправдаться, сказать, что у него есть жилье в городе, но зачем?
Инженер переложил вещи на большой стол, и без того загроможденный рисунками, чертежами, линейками, и указал гостье на единственный стул.
— Благодарю, я не устала, — сказала она, встряхнув пышными кудрявыми волосами.
Подойдя к столу, девушка наклонилась над чертежами моста. Свет, исходивший от простой керосиновой лампы, которую зажег Гюстав, был таким тусклым, что ей пришлось сильно нагнуться; в полумраке эта поза выглядела двусмысленно. Гюстав стоял как раз позади, в шаге от нее, и смотрел на соблазнительный, зовущий силуэт.
— Знаете, я ее прочитала, вашу книгу, — сказала Адриенна, не оборачиваясь.
— Вот как…
— Я не всё поняла, но я ее прочитала.
Эйфель с трудом сдерживался, чтобы не протянуть руку, не коснуться того, что было так близко…
— Там был примерно такой же рисунок, — добавила она, проведя пальцем по наброску одной из опор. — Да-да, я узнаю этот столб; а для чего он служит?
Она распрямилась с невыразимой грацией и обернулась к Гюставу. В каморке сразу стало светлее.
— Адриенна, зачем вы здесь?
Опершись ладонями на край стола, девушка приняла еще более соблазнительную позу. Однако ее лицо выражало прямо противоположные чувства — робость, растерянность.
— В тот раз… на моем дне рождения…
Эйфель отступил, но не отвел взгляда. И сухо ответил:
— Я сожалею. Мы не поняли друг друга…
— Да нет же! — сердито воскликнула она. — Это всё я… То есть я хочу сказать: это я сожалею… и я прошу у вас прощения…
Гюставу странно было видеть Адриенну такой потерянной. Он привык, что она невозмутима, безразлична, недоступна. А она ведет себя, как провинившийся ребенок.
— Мне не за что вас прощать, Адриенна. Мы оба виноваты, в равной степени.
Девушку явно оскорбила его сдержанность. Не для того она пересекла весь город, сбежав из дому ночью, чтобы ее встретили так холодно. Она этого не заслужила.
— Вы… смеетесь надо мной, — прошептала она; ее губы задрожали, глаза наполнились слезами.
Это зрелище могло бы растрогать Эйфеля, но он слишком хорошо знал, какой умелой комедианткой была Адриенна. И все-таки она стояла здесь, перед ним, едва удерживаясь от слез.
— Да нет же, — вздохнул он, — и не думал. Вы, — он помолчал, подыскивая слово, — вы просто очаровательны.
Уж лучше бы он дал ей пощечину.
— Просто очаровательна, — повторила она.
Гюстав с опозданием понял, что смертельно обидел её, и постарался успокоить:
— Адриенна, мы ведь совсем не знаем друг друга. Мы и видимся-то всего в третий раз…