Эйфель: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Но рыночные торговцы и виноградари не видели большой разницы в этих утверждениях. Они были готовы верить обоим — и мадам Эйфель, и месье, которых очень уважали в городе. Впрочем, истинной главой семьи была именно мадам, это она создала настоящую маленькую империю, весьма успешно торгуя углем. Ее супруг прошел школу наполеоновской армии, где усвоил искусство подчинения: теперь его императором стала жена. Гюстав вынес из всего этого уважение к честно сделанной работе, к данному слову, к усердию, тем более прочное, что оно относилось к матери, — и это в те времена, когда жизнь женщины, как правило, ограничивалась кухней и гостиной. Единственное, что огорчало дижонцев, это их фамилия. Они именовали себя Эйфелями, но все знали, что на самом-то деле семья носит фамилию Боникхаузен. И пусть они уже целый век прожили во Франции, факт оставался фактом: они происходили из рейнской области, а точнее, из района Эйфель[18]. Иными словами, были не совсем такие, как местные жители. Хоть и маленькое, но различие.

Однако это различие Боникхаузены, сиречь Эйфели, сумели обернуть себе на пользу. Несходство с местными жителями делало их сильнее — так сказать, «обязывало», — и отец семейства был уверен, что когда-нибудь официально закрепит за собой новую фамилию. Вот почему они были безупречными, неуязвимыми. И вот почему школьные успехи маленького Гюстава послужили еще одним доказательством совершенства и прочной интеграции. Он должен был стать больше французом, чем настоящие французы.

Можно ли было считать его успехи блестящими? С точки зрения Дижона — несомненно.

Разумеется, Гюстав усердно занимался, готовясь к конкурсу, однако ночи, которые он проводил в тавернах квартала Мон-Сент-Женевьев, имели весьма косвенное отношение к занятиям! Да и спал ли он хоть изредка за эти два года? Вряд ли он мог бы ответить утвердительно. Единственное, что осталось у него в памяти, это похмельные пробуждения в измятых постелях, рядом с буйными шевелюрами, скрывающими хорошенькие личики, которые ровно ничего ему не говорили. В те времена они с Антуаном опрокидывали кружку за кружкой и… девицу за девицей. О, эта радость жизни, это юное безумие, этот мир всех и всяческих возможностей! Его держали под колпаком целых восемнадцать лет, и вот наконец пришло время разгуляться вовсю! И Антуан де Рестак, его товарищ с первых же дней в интернате, был неизменным участником всех его безумств.

Увы, эти утехи нанесли тяжкий удар юношеским надеждам. Непрерывные гулянки затмевают разум, лишают сил. И приводят к краху. Родители не поверили своим ушам, когда сыну пришлось сознаться, что он провалил экзамен в Политехнической:

— Письменный-то я сдал, а вот на устном засыпался…

Он скромно умолчал о том, что накануне экзамена провел бессонную ночь в объятиях Камиллы, миленькой молодой женщины, встреченной на площади Контрэскарп, и что наутро ей пришлось чуть ли не силой вытолкать его за дверь, чтобы он успел на свой устный.

— Зато меня приняли в Центральную…

Но родители ничего не желали слышать: для них это название — «Школа в области инженерии и науки» — было пустым звуком. И разочарование стало таким же сильным, как былые надежды. А главное: что они скажут своим соседям, своим родным, собратьям по торговле?! И как только их маленький Гюстав мог сыграть с ними такую скверную шутку?!

Не из этого ли инцидента родилось упорство Эйфеля? Его прямота, его выдержка — не были ли они результатом скорби, омрачившей лицо матери? Скорби, которую он будет пытаться стереть долгими годами труда. Ему понадобится создать много мостов, виадуков и переходов, чтобы Катрин Эйфель перестала считать Гюстава неудачником. Даже на торжественных открытиях его творений, когда люди подходили к ней, чтобы поздравить с успехами сына, она бормотала: «Да-да, вообще-то, он способный мальчик. Но если бы он учился в Политехнической…»

Гюстав молчал: его оскорбляли сожаления матери, но он понимал, что сам виноват.

— Ты хочешь сказать, что мать на тебя рассердилась?

Антуан де Рестак не может прийти в себя от удивления. Вот уже целый час Гюстав рассказывает ему, как он жил после того, как отучился в Сент-Барб, и они расстались; суровость этой женщины поразила его до глубины души.

— Я уже не был ребенком, которого она знала…

Рестак прыскает со смеху. В таверне не продохнуть: собеседники едва видят друг друга сквозь трубочный дым и алкогольные пары; вокруг пьяно бранятся, орут во весь голос, вызывая официанта и объявляя во всеуслышание, что хотят есть или пить, требуя «косяк», жаркое, женщину.

Ни тот, ни другой не бывали здесь с 1852 года!

— Тридцать пять лет, ты только подумай! — восклицает Гюстав, оглядывая зал.

— И ровно ничего не изменилось, — добавляет Рестак, осушив пятую кружку пива, такого же теплого, как в старину, зато вызывающего приятные воспоминания.

— Да нет, кое-что изменилось — мы! — отвечает Эйфель, поглаживая седеющую бородку. — Помнишь, тридцать пять лет назад мы были здесь самыми молодыми. А теперь…

Антуан де Рестак машинально проводит рукой по макушке: вот уже несколько лет, как волосы на ней редеют со страшной силой.

— Да, теперь мы тут патриархи…

Студенты, сидящие за соседними столиками, насмешливо поглядывают на них.

— Ну что, господа, вы развлекаетесь вовсю?

— Хотите, мы вам одолжим какую-нибудь, на выбор? — спрашивает один из молодых, указывая на девицу, сидящую у него на коленях.

Эта довольно вульгарная красотка — рыжая, полуобнаженная — разглядывает обоих пятидесятилетних мужчин и выкрикивает, облизываясь с видом лакомки:

— Не откажусь! Такие старички, как бекасы — когда они с душком, то лучше на вкус…

Вся компания взрывается хохотом, а старички переглядываются и пожимают плечами. Разве они сами не отпускали такие же шуточки в бытность свою студентами?! А ведь это было на заре второй Империи, страной правил Баденге, барон Османн еще не успел разорить Париж[19], но дух насмешки был все тот же. Хмельному веселью не страшны никакие режимы, оно бессмертно. Наполеон III или генерал Буланже — какая разница, у каждого времени свои кумиры и свои предметы насмешек. А студенты — они и есть студенты, что с них взять, их заботят только они сами, только их свобода и развлечения.

— Ну а ты, Антуан? Чем ты занимался эти тридцать пять лет?

Рестак откинулся на спинку стула и неопределенно пожал плечами, пыхнув толстой сигарой.

— Я, конечно, не так знаменит, как ты. Родился боязливым, таким и остался.

[18] Эйфель — название части горного массива в северо-западной Германии.

[19] Баденге́ — фамилия каменщика, в чьей одежде император (1852–1870) Наполеон III (1808–1873) бежал из тюрьмы, после чего и получил это насмешливое прозвище. Османн Жорж-Эжен (1809–1891) — префект Парижа, при котором расчистили и перестроили центр города.