Алая радуга: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Так себе, наит, — уклончиво ответил Якуня. — Делать-то дома нечего, вот и пришел.

— Да ты не крути, — желая подбодрить его, сказал Фома Бубенцов. — Небось, не к кулаку явился. Так и скажи прямо, что нуждишка заела. — Потом, обратившись к Павлу Ивановичу, разъяснил: — Это он, слышь, насчет паров любопытствует. Все утро ворожим, приведет ли Белошаньгин тягло.

— Пахать пары будем! — Павел Иванович широко улыбнулся и дружески потрепал Якуню по плечу. — И ты в стороне не останешься. На миру, брат, не пропадешь.

— Еще и провиантом бы его поддержать надо, — добавил Фома Бубенцов. — Пелагея у него шибко хворает, муку, бает, всю съели. Видишь, как сам-то отощал. В таких положениях без пропитания нельзя.

— Ну, что же, придется и этим помочь. Вот вернется Антон Белошаньгин, так подай ему заявление в комитет бедноты. Чего-нибудь да найдем на первое время. Хоть и трудно с хлебом, а все ж таки в беде не оставим.

Теплые слова Рогова обрадовали и обнадежили Ивана Якуню, но было неловко, и он в раздумье сказал:

— Наверно, наит, и без меня советской власти из-за хлеба тяжело.

— Да, не легко! — кивнув головой, подтвердил Рогов. — Расея-то у нас нищая была, а войны ее совсем разорили. Советской власти досталось в наследство разбитое корыто. Была Расея вроде тебя, такая же отощалая и бедная. Только тебе хоть комитет бедноты руку протянуть может и поддержать, а Советскую Расею поддержать некому. Ей, брат, в каждом месте надо самой управиться. Нуждающего народу в городах и деревнях мильены, всех надо накормить, напоить, одеть, выучить. А чем же накормишь? Ведь пока что главный хлеб у кулака в амбаре лежит. Посуди теперича сам: тебе он, кулак-то, разве сразу зерно в пудовку нагребет, коли ты придешь к нему, к примеру, взаймы взять?

— Сразу никогда не бывало. Сначала, наит, накланяешься, погнешь спину.

— Вот и мы кланяемся. Никуда, брат, не денешься: нужда заставляет шапку ломать. Наша партия теперича взяла курс, чтобы заводы строить, выбиться из отсталости и темноты, догнать заграницу по всем статьям, да и не только догнать, а еще и взять выше. Чему нас Ленин учил, знаешь?

— Ну, как сказать… чтобы вообще, наит, — смутился Якуня, не зная, что ответить.

— Эх ты-ы, голова! Сидишь дома, как крот, свету не видишь. Потому кулаки и жиреют. Для них такие, как ты, натуральный клад. Эвон прошлый раз при поверке оказалось, что Мирон Кузнецов работника без ведома батрачкома держит, меньше платит, чем следует. Селиверст Панов у себя в избе под полом кулацкий хлеб хранил, поди, догадайся, что в бедняцком дворе от советской власти припрятано. А третьего дни в читальне Степанида Сырвачева среди баб брехала, будто мы, большевики, все хозяйства станем разорять, а баб и мужиков в одно место сводить. Придумают же, язви их, идолов!

Фома Бубенцов, молча слушавший разговор Рогова с Иваном Якуней, вдруг повеселел и, пряча ухмылку в бороде, оживленно произнес:

— Темнота-то везде беда! Вчера днем участковая комиссия к Аникею Лыткову зашла. Старшой по комиссии Федор Балакин у хозяина спрашивает: «Ну, как, Аникей, продашь хлеб государству?» Аникей отвечает: «Никакого у меня хлебушка нет. По своему положению все сдал в казенный амбар». А Балакин заметил в сенях ларь. В нем оказалось пудов сорок пшеницы, мешок ржи и пудов пять муки. «Сознавайся, Аникей, где еще хлеб-то припрятан?» Аникей же опять божится: «Вот ей-богу, больше нет ничего. Можете мне руку отрубить, коли хоть одно зернышко где-то завалялось!» Посмотрели в избе на печи: там лежит три мешка с зерном. «Видишь, Аникей, вранье тебя не спасет. Лучше уж сам покажи остальной хлеб и, что следовает, свези». — «Не сойти мне с места, если еще обнаружите. Пусть руки мои отсохнут!» Посмотрели за печку: там восемь пудов ржи. Потом в сундуке под одежой нашли десять пудов, да в малой избе цельной воз зерна нагребли. Вот тебе и Аника-воин!

— Не ко времени энти заготовки-то, вот потому, наверно, и прячут.

— Хлеб времени не знает, — сказал Рогов. — Богатые мужики прятали его от советской власти завсегда: и в двадцатом, и в двадцать первом году. Не по нутру им наша власть.

— Я к примеру, наит, о том говорю, — продолжал стоять на своем Иван Якуня, — что теперича все ж таки летняя пора, до Петрова дни уж рукой подать.

Но отстаивать это мнение было трудно. Ежедневно участковые комиссии по заготовкам откапывали ямы с зерном, находили его в болотах, в навозных кучах, в бочках, опущенных в колодцы. В конце концов Якуня согласился с Роговым, и когда тот, поднявшись на крыльцо, скрылся за дверьми, Иван заметил:

— Высокого полету человек! А ведь, поди-ка, из нашего же брата, наит, вышел. Умственная у него голова и сердце, наит, горячее.

— Партейный, потому и такой, — назидательно ответил Фома Бубенцов. — Всякий человек должен своему делу соответствовать. К примеру, возьми меня. Кто я таков? Сельисполнитель! Мое дело бегать по дворам, под окнами палкой стучать, вызывать мужиков по приказанию начальства. А и то мне без умственности нельзя. К иному прибегаю, стучусь: «Дома хозяин?» — «Нету! На поле уехал!» — «Когда возвернется?» — «Не знаю. Может, сегодня, а может, и завтра». Но я спрашивать-то спрашиваю, а сам в оба глаза смотрю. Ага, во дворе свежего конского помету не видать; сбруя на крюке висит, лагун с паровым дегтем на рундуке. Без дегтя в поле не поедешь. Ну, и говорю: «Пусть-ка хозяин из закуты вылазит. Без него не уйду». Так оно и есть. Поматерится хозяин-то, но все ж таки выйдет.

День разгорался. На крыльце, залитом палящим солнечным светом, стало невмоготу, и Якуня с Бубенцовым перебрались под навес пожарного сарая. Прошел на службу председатель сельсовета Федот Еремеев, вслед за ним — избач Федор Балакин, человек заводской, приехавший в Октюбу по комсомольской путевке просвещать людей. Был он еще совсем молодой, безусый, с ярким девичьим румянцем на щеках и удивительно синими глазами. Октюбинские девки перед ним смущались, бабы и старухи, любившие писать письма, не чаяли в нем души. Под их диктовку писал он письма всегда ласковые, трогательные, а самое главное — был терпелив. В это лето для просветительной работы у него оставалось очень мало времени. Он участвовал в комиссиях по хлебозаготовкам, ходил громить самогонные аппараты. Тут он становился неузнаваемым: поступал сурово, ни в чем не уступал, никому не делал поблажек. За это первоулочные богатые, мужики открыто не любили его, зато бедняцкая часть Октюбы ставила его на один уровень с Роговым.

Потом начали подходить к сельсовету бедняцкие активисты и вообще бедняки, узнавшие о поездке Белошаньгина в Калмацкое и не менее Ивана Якуни заинтересованные в исполнении решения комитета бедноты. Стало оживленно, как случается обычно на сходках. Одни мужики стояли за супряги, доказывая, что в складчину лучше работать, другие, наоборот, признавали эти супряги негодной затеей и предлагали всех коней, которых пригонит Белошаньгин из Калмацкого, раздать по дворам. Третьи относились к поездке Белошаньгина скептически, не верили в успех дела, по которому он уехал, и ругали спорщиков. Несколько мужиков степенно обсуждали самые свежие факты кулацких выпадов против заготовки хлеба. В коридоре сельсовета молодые парни забавлялись игрой с Платоном Черенковым. У Платона была неестественно большая голова, шишковатый лоб, и он на спор открывал лбом с размаху плотно закрытую дверь.

Около полудня мужики отрядили Ивана Якуню на колокольню, наказав ему зорко смотреть на Калмацкую дорогу и при появлении Белошаньгина сразу же подать сигнал.

Высокая, крутая лестница вывела Ивана сначала на чердак, загаженный птичьим пометом, заваленный всякой церковной рухлядью, затем по узкой и темной башне колокольни он добрался до звонницы. От непривычной высоты у него закружилась голова. По звоннице гулял верховой ветер, чуть-чуть слышно пели колокола.

Когда слабость прошла, Якуня осмотрелся по сторонам. Октюба лежала перед ним, как на ладони, со всеми ее улицами, переулками, гумнами, поскотиной, вплоть до дальних лесов Черной дубравы. Вправо, между пологих песчаных берегов, ослепительно сверкало на солнце Октюбинское озеро, с заозерной стороны все заросшее камышами и черноталом. В поскотине на бурых буграх, где обычно пасутся стада, было пустынно: коровы, телята и овцы спасались от зноя и овода в тени навесов и хозяйских дворов.

Здесь, на колокольне, Иван Якуня прежде никогда не бывал. Поэтому, рассматривая родное село с высоты, он с удивлением отметил, что оно как бы разделено улицами на три разные части. Первая улица, протянувшаяся по берегу озера верст на пять, состояла из обширных богатых дворов с пятистенными и крестовыми домами под железными крышами. Вот неподалеку от церкви двор Прокопия Юдина, бывшего волостного старшины, а теперь церковного старосты. Дом у него крестовый, в ограде стоит еще один дом-пятистенник, где живут работники, а за ним — маслобойня. Дальше по порядку дворы Тимофея Саломатова, Мирона Кузнецова, торговца Брагина, а еще дальше — серый мрачный двор Максима Ерофеича Большова.

На Второй улице — или, как ее называют, Середней — дворы помельче и постройки значительно хуже. Здесь живут те, кто уже оторвался от бедности, но еще не разбогател и живет, не прибегая к займам у первоулочных богачей и не одалживая ничего третьеулочной бедноте. Улица эта не такая прибранная и чистая, как Первая. Тут виднеются кое-где сброшенные в зимнюю пору навозные кучи, кочковатая с глубоко выбитыми колеями дорога, купающиеся в пыли куры. Крестовых домов нет ни одного, пятистенники встречаются редко. Через переулок от церковной площади в одном из них живет октюбинский поп, отец Никодим. Да вот и он сам: в одном исподнем белье гоняется в огороде за курами, машет руками и, по-видимому, отчаянно лается, хотя сюда, до звонницы, звук его голоса не доходит.

Между Середней улицей и гумнами, как гнилые грибы, торчат из земли давным-давно состарившиеся, покосившиеся бедняцкие избы. Хотя это место и называется Третьей улицей, но в действительности никакой улицы здесь нет. Избешки раскиданы вдоль проезжей дороги без всякого порядка, вокруг навозных куч растут непроходимые заросли крапивы, полыни и лебеды, цветут лягушачьи болота. Некоторых избешек с колокольни совсем не видно: их крыши, крытые дерном, заросли высокой травой и слились с общим фоном.

Внимательно вглядевшись, Иван Якуня нашел свой двор. Крыша над избешкой совсем провалилась, один угол подгнил, отчего изба стала похожа на хромую старуху. Нынешним летом нужно было привезти бревен и поднять угол, но с тех пор, как пал конь, все домашние дела пошли на развал.

— Эх ты, жизня! — вздохнул Якуня. — И отчего это, наит, так: одним доля, а нашему брату никакой доли нет! Пошто это, к примеру, Макся Большов че-ло-век и ему все есть, мне же, наит, выпадает один голый кукиш? Что у меня, наит, руки не те, голова не та, брюхо супротив Максима больше, что ли? Куда же бог смотрит?