Он поморщился, как от острой зубной боли, стараясь быть спокойным, попросил:
— Ну, перестань же, Маланья! Хватит, небось, вчерашнего поверх горла. Сколько еще можно тростить об одном и том же. Дай мне отдохнуть! Ведь устал я!
— А я не устала? — с надрывом крикнула она. — Везде одна бьюсь: в поле, во дворе, в избе! Ты ведь только спать да жрать домой-то приходишь! Добро бы хоть жалованье платили тебе либо, как Семке Мексиканту, взятки совали. А то живешь, прости господи! Тьфу! Билет, что ли, жрать-то будешь, коли я тебя кормить перестану?
— Ты, Маланья, к моему партийному билету не касайся! — сурово ответил Павел Иванович. — По домашности сколько угодно грызи, тут воля твоя, но билета не трогай! Он мне дороже всех твоих поросят и курей, за него я своей кровью в восемнадцатом году поплатился да еще, может, не раз поплачусь.
— Вот как ты со мной начал обходиться! Вот как! Бумажка дороже, чем жена и домашность! Ну, ладно же! Посмотрю, как без домашности обойдешься! Возьму порушу все, изничтожу.
— Изничтожь, не велика потеря!
— Нет, врешь! Вчера не жрал ничего да сегодня не дам, так, небось, запоешь по-другому. Или, может, в другом месте накормят?
— Может, и накормят! Мир не без добрых людей. Кусок хлеба везде дадут, но уж зато не укорят. Черствый калач без укора слаще, чем твоя свежая шаньга.
— Ох ты, мучитель мой, сатана окаянный!
Маланья упала на порог, схватилась руками за косяк и с плачем начала биться об него. Платок с нее сполз, волосы растрепались, а она все билась и причитала, словно теряла самое заветное:
— Господи, ради чего на свете живу? Кому молодость отдала, лучшие денечки свои? Радости, как следует, не видывала, все гну горб, гну и гну! Разве же это муж? Разве же я жена мужняя? Днями одна, ночами одна, а ему все нипочем!
Павлу Ивановичу стало жалко ее. Он всегда жалел ее и отступал перед ней, когда она так убивалась. Действительно, разве не было его вины в том, что она стала вот такая, раньше времени поседевшая, потерявшая со щек румянец, раздражительная.
Он подошел к ней и погладил ее по плечу.
— Довольно, Малаша! Не терзай себя понапрасну!
— Уйди! — крикнула она, сбрасывая его руку и вскакивая на ноги. — Уйди, не могу тебя видеть больше!
— Перестань, Малаша! Ну, хочешь, сегодня же прясло в огороде поправлю, наколю дров, зачиню крышу на пригоне. Только пойми: не могу я от дел своих отказаться!
— И не отказывайся, живи там, коли надо! Уходи, уходи отсюда!
Павел Иванович беспомощно развел руками. Маланья продолжала кричать ему прямо в лицо, и он, более не сдерживая себя, рявкнул:
— Довольно! Перестань реветь! Не хочешь видеть — уйду!
Этот окрик, по-видимому, подействовал на нее, так как она снова села на порог, как прибитая прижалась головой к коленям и, продолжая плакать, сказала с тоской:
— Перестал ты любить меня, Павел. Стала я старая, небаская.
— А вот еще будет так раз или два, то и верно перестану любить! — подтвердил он. — Ну, скажи, чего ради ты взъедаешься на меня? Видишь ли, хозяйством руководствую мало, богатства тебе не наживаю. Да провались оно пропадом это богатство! Никогда от него счастья люди не видели. Никогда я радоваться не стану от того, что заведу вторую корову, что свинья дюжину поросят принесет, что засыплю сусек доверху пшеничным зерном, либо вот куплю себе плисовые шаровары да сапоги с набором.
— Эвон, какая теперича я! — не слушая его сказала Маланья. Скоро совсем буду на старуху похожа. Небось, себе другую завел, помоложе, вот и отбился от дома.
Ему вспомнилась Ефросинья, ее белые босые ноги, и он смутился. Маланья, поглощенная горем, не заметила его смущения.
— Ежели гнать будешь, найду другую. Пока не искал, но найду.
— Иди!
— Эх, Малашка, и дура же ты! Больше десяти лет вместе прожили честь-честью. Никуда от тебя не бегал, неужели сейчас из сердца выкину?
Обнял ее. Вытер рукой заплаканное лицо. Надел ей на голову платок. Ему вдруг пришла блажная мысль рассказать о встрече с Ефросиньей, о том, как она зябко перебирала босыми ногами по влажной земле и предлагала любовь. Может быть, даже покаяться, что не прогнал Ефросинью и чуточку уступил. Но Маланья не ответила на его ласку и теплоту.
— Уйди! Дай успокоиться!
Павел Иванович отпустил ее и, сходя с крыльца, произнес: