Когда я впущу тебя: читать начало книги онлайн

– Это не птица, черт побери. Ты не собираешься сходить и проверить?

Он скорчил гримасу.

– Пойти посмотреть на человека, прошедшего мимо дома? Что с тобой не так?

Слова обожгли как пощечина. Не «что с тобой?», а «что с тобой не так?». Как будто все их проблемы можно по Фрейду свести к сумасшедшей матери, а не постоянно отсутствующему, и, возможно даже, распутному мужу. «Он исчезает среди ночи, а что-то не так со мной?»

Он знает, кто там? Именно поэтому он и отказывается пойти и проверить? У Элеоноры в голове прозвучали слова Карен, причем так четко, словно подруга сидела рядом с ней: «Ты правда не замечала ничего необычного? Никаких признаков того, что кто-то побывал в твоем доме, следит за тобой и ребенком?..»

Элеоноре стало дурно от одной этой мысли. Она никого не замечала, но могла ли? Она постоянно занята, ее внимание сосредоточено на одном или другом ребенке. Заметила бы она, что кто-то идет за ней или наблюдает издалека? У Карен, вероятно, имелась веская причина, чтобы это сказать. Что ей известно?

Но шум за окном был никак не связан с этим. Вероятно, как и сказал Адам, кто-то вывел собаку или дети возвращались домой из парка. Ничего больше. Ведь если бы Адам знал, что там кто-то есть, он бы с этим разобрался. Он никогда не допустит, чтобы его семья оказалась в опасности.

Глава 25

Я отправилась к ней домой.

Затем я сидела в машине, поставив ее на обочине в конце улицы. У меня все кипело внутри из-за моей глупости, из-за наплевательского отношения к правилам, которые я сама и установила. «Твоя жизнь определяется правилами, которым ты поклялась следовать, – говорила я себе сквозь стиснутые зубы. – Если ты от них откажешься, ты потеряешь все. Все вокруг тебя может рухнуть, твоя жизнь превращается в снежный занос, но он способен перерасти в лавину, которая погребет тебя под собой». Презрение к себе самой пузырилось внутри, как гудрон на раскаленной дороге, но его вызвал не страх быть пойманной. Если худшее из того, что вообще может случиться с тобой, уже произошло, то бояться подобного так же смешно, как бояться чудовища под кроватью. Меня не поймали. Но я потеряла контроль над собой.

Этот дом был настолько не похож на мой, насколько отличались наши с ней жизни. Он казался гостеприимным и притягивал, словно магнит. Даже когда там никого не было, внутри почти ощущался запах свежеиспеченного хлеба и слышались звуки мимолетной детской ссоры. Звуки, которые душили его, не давая вздохнуть, – напоминала я себе.

На подъездной дорожке не было никаких машин, но я все равно приближалась с опаской. Мне не хотелось торопиться. Я не искала здесь ничего конкретного, я просто хотела посмотреть.

На протяжении всего пути я зажимала ключ в кулаке. Он нагрелся и так удобно лежал в руке, что я посчитала это молчаливым подтверждением правильности моих действий. Давно пора было это сделать, я же не могла вечно ее избегать. Я ожидала, что ключ откажется поворачиваться в замке, не захочет предавать хозяина, не захочет пускать врага через порог, но он легко проскользнул в замочную скважину и повернулся без сопротивления с первого раза. Секунду я держалась за ручку двери, а мой разум словно застыл в точке между до и после. Я все еще находилась ближе к «до»; все еще оставалось время развернуться и уйти отсюда, ничего не нарушив. В ту минуту, когда я толкну дверь, наступит «после», и в какой-то момент мне придется задуматься о возможных последствиях – как далеко я могу зайти по этой скользкой дорожке и удастся ли мне вернуться оттуда, куда все это приведет.

Но я знала себя и, даже когда колебалась, знала, что не пришла бы сюда, если бы на самом деле не намеревалась перешагнуть через порог. Какая-то часть меня, большая часть, хотела, чтобы она оказалась внутри, не оставив мне никакого шанса, но я стояла здесь, а дом был пуст. Лучше покончить со всем, сорвать пластырь, не задумываясь о том, какую боль это может причинить.

В коридоре было только самое необходимое: полка для корреспонденции, крючки для верхней одежды – на каждом висело пальто или куртка. Я отвернулась от разорванных белоснежных конвертов, лежащих сверху, и еще не прочитанных писем, которые положили вниз, потому что спешили в школу. От того, что я увидела его имя на них в этом месте, так ему не подходящем, у меня в животе все неприятно сжалось.

Я сняла его куртку с крючка. Это была тяжелая вощеная куртка, дорогая и удобная, из тех, которые носят, чтобы выгулять собак в сельской местности холодным воскресным днем. Темно-зеленая, с черной кожаной оторочкой по внутренней стороне ворота. Я поднесла ее к лицу и сделала глубокий вдох, запах наполнил мои ноздри как яд. Дорогой лосьон после бритья напомнил мне про пустующую половину моей кровати – про то, как я разбрызгивала его по подушке, чтобы вдыхать запах Майкла, пока его нет, так я могла притворяться, что он все еще со мной, когда закрывала глаза. Она делает то же самое?

В моих воспоминаниях о запахе чего-то не хватало, что-то было еще, когда он был со мной. Сигаретный дым. Я ощутила триумф в душе – это была маленькая победа, но важная. Здесь он не курил, здесь ему приходилось казаться лучше. А со мной он мог чувствовать себя свободным, он мог быть настоящим, самим собой.

Я прогуливалась по дому как призрак, как эхо, я, можно сказать, почти не находилась здесь. Я вдыхала суть той, другой женщины. У меня появилось ощущение, будто моя голова находится под водой; осознание того, во что превратились наши жизни, утяжеляло каждый мой шаг.

Я оказалась в ее спальне, раскрыла зеркальные дверцы шкафа и стала медленно перебирать висевшую в нем одежду. Когда мои пальцы скользили по шелку и кашемиру, плотной шерсти и другим дорогим по виду тканям, один джемпер привлек мое внимание. Мягкий, шерстяной, василькового цвета, с V-образным вырезом. Я сняла его с вешалки и прижала к лицу – пахло «Ленором» и немного жасмином, но несмотря на другой запах, он был в точности такой же, как и джемпер, который висел в другом шкафу, в другом доме на приличном расстоянии отсюда.

Я натянула джемпер через голову; он сел идеально, но показался теплее моего. Вся эта жизнь казалась теплее моей. Я не говорю, что эта женщина была гораздо лучше обеспечена финансово; просто ее жизнь, казалось, была расцвечена палитрой разнообразных красок, а моя состояла из оттенков серого.

На комоде стояла косметика. Я не могла себе представить, где она находит время на то, чтобы накраситься. Для кого ей прихорашиваться? Точно не для него – если бы она прилагала для него чуть больше усилий, я, возможно, вообще не оказалась бы здесь. Я взяла в руки тюбик помады и открыла его – сдержанный коралловый цвет. Сдержанность казалась идеальным словом для описания ее самой, хотя она, несомненно, выбрала бы слова «стильный» и «спокойный». Стоя перед зеркалом, я провела помадой по губам, нанесла розовые румяна на яблочки щек, а потом тронула тушью ресницы, те самые ресницы, которыми мне лишь слегка нужно было похлопать перед ее мужем. Чувствовала ли я свое превосходство над ней в эту минуту? Вероятно, да. В конце-то концов он же выбрал меня. Со мной он был не из-за чувства долга и обязательств перед детьми; он был со мной, потому что ему это нравилось.

Я открыла один из ящиков и провела пальцами по атласному нижнему белью, спрятанному под мам-джинсами. Я достала и разложила пару бледно-розовых трусиков поверх остальных вещей. Мои пальцы автоматически потянулись к пуговице на джинсах, я расстегнула ее, затем молнию и спустила их на пол, одновременно стягивая и свои трусы. Стоя в полуголом виде в чужом доме, я натянула на себя вещь из жизни другой женщины. Ее нижнее белье свободно повисло у меня бедрах, и мне стало приятно. Я рассматривала себя в зеркальных дверях шкафа так, словно наблюдала за кем-то другим в доме, где этот человек был своим.

Я побрызгала ее духами себе на запястья, потом потерла ими шею, сделала вдох, втягивая тот запах, которым дышал он, когда утыкался лицом в ее шею. Я раскрыла шкатулку и достала пару серег с бриллиантами, вставила в свои уши. Женщина в зеркале с восхищением рассматривала их – они ей шли. Эта жизнь подходила ей. С каждой следующей секундой, которую я проводила в этом доме, в ее одежде, прикасаясь к вещам, которых касалась она, я чувствовала, что мы становимся теснее связанными, сплетаемся вместе, словно, находясь здесь, я переписывала нашу судьбу.

Кровать растянулась на всю комнату – главная декорация в этом самодельном театре. Я улеглась на чистое хлопковое белье, вытянула ноги и положила голову на шикарную подушку. Я свернулась в позе эмбриона, представляя, как они вдвоем лежат здесь, как сплетаются их руки и ноги, когда они отдыхают, удовлетворенные после соития. Снаружи хлопнула дверь машины, но мой разум едва ли отреагировал на это. Я знала, что теперь в любую минуту может открыться входная дверь, меня здесь застанут, но все равно я не могла пошевелиться. Было ощущение, будто все мышцы моего тела решили заставить меня остаться здесь, в этом месте и в это время. Пусть меня здесь найдут. Кому придется больше всего объяснять?

Но дверь не открылась. Никто не вошел.

Женщина в зеркале отстраненно, хотя и с интересом наблюдала за женщиной на кровати, за тем, как она завела большие пальцы за свободно висящую резинку атласных трусиков, чуть спустила их – достаточно, чтобы проскользнуть рукой внутрь, и начала ритмично работать ей. У нее приоткрылись губы, дыхание участилось, когда пальцы стали давить сильнее. Теперь они двигались быстрее, более настойчиво, женщина в зеркале закрыла глаза, и одновременно женщина на кровати откинула голову назад и позволила накатить волне наслаждения. Волна была мягкой, не взрывом, но все равно опьяняющей, кружащей голову и лишающей сил одновременно.

Когда мои глаза раскрылись, мне показалось, что все не так. Я не знала, сколько времени находилась там, сколько пролежала на кровати, на которой они спали вместе в его собственном доме, но точно знала, что дольше мне находиться здесь нельзя. Пока я не была готова к тому, чтобы разобраться с этой ситуацией, я была еще не так сильна. Но я чувствовала, что могу стать достаточно сильной.

Я закрыла за собой дверь, оставив внутри ту, другую жизнь. Уходила я медленно, но мои шаги теперь стали легче, словно часть меня осталась на той двуспальной кровати со сбитыми простынями. В машине я поднесла руку к уху, дотронулась до крошечного бриллианта. Трогая машину с места и отъезжая, я притормозила, чтобы пропустить другую машину. Женщина, отразившаяся в зеркале, даже не удосужилась поднять руку в знак благодарности.

Глава 26

Элеонора