– Ценность? – переспрашивает Шерсть-С-Примесью-Шелка, поправляя ободок.
– Их просто нужно немного привести в порядок.
– Хотите сказать, я на этом барахле заработаю миллионы?
– Насчет миллионов не знаю, но от продажи этих вещей можно выручить неплохие деньги.
Я сама поражаюсь своей дерзости, но Арье и Аделаиде она, похоже, нравится: они смотрят на меня с восхищением. Если я выиграю время, у меня будет больше шансов отыскать Маргарет – вот и все.
Шерсть-С-Примесью-Шелка впервые смотрит на меня так, будто видит по-настоящему.
– И кто это, по-вашему, купит?
Я пожимаю плечами, подыскивая правильный тон:
– Да кто угодно…
Я будто бросилась в воду, не умея плавать, – теперь остается только изо всех сил держаться на плаву.
Женщина бросает на меня скептический взгляд и снова утыкается в телефон. Но у меня теперь есть миссия. И появилась идея.
– Если хотите, я могу оставить свой номер. Я знаю почти всех в этом районе, похожу поспрашиваю… Тут многие интересуются антиквариатом.
Она смотрит на меня, раздумывая, стоит ли принимать предложение. Наконец отвечает:
– Ладно, давайте, мало ли вдруг.
Я достаю из рюкзака стикер и быстро черкаю на нем номер. Отдаю ей.
– Могли бы просто меня набрать, – отвечает она, не понимая, что ей делать с этим листочком.
– Мне нравится писать на бумаге, это дарит ощущение, что я оставляю в этом мире след.
Аделаида с дочкой аплодируют, к моему огромному стыду.
– Ладно, пойдемте, – говорит Аделаида, спасая меня из затруднения.
– Только не закрывайте дверь, поэтессы! – кричит нам вслед Шерсть-С-Примесью-Шелка, направляясь к подсобке. – Может, еще кто-нибудь зайдет. – И добавляет шепотом, но так, что все равно слышно: – Тот, у кого поменьше идей и побольше денег.
Когда мы выходим, Аделаида просит меня оставить свой номер и ей.
– А тебе-то зачем? Можешь просто спуститься и постучать, – отвечаю я. – Я живу прямо под вами.
– Постучусь – не успеешь оглянуться! – говорит она и хватает меня за руку. – А знаешь, лучше ты прямо сейчас поднимайся к нам. Хочу показать тебе свои творения.
14
Двадцать два года я не видела другого дома, кроме Крепости и бабушкиной квартиры. Я воображала их, эти чужие жилища, как воображала и чужие жизни. Я пожирала глазами дома, которые мелькали в фильмах, примечала каждую подробность: где герои держат ключи, какой у них на кухне холодильник, есть ли ковры или кровать с балдахином (я бы тоже такую себе хотела), на каком этаже живут, есть ли у них сад. В кино дома, как зеркала, отражали характер своих обитателей, но в жизни, как дала мне понять работа, все не совсем так. Реальные дома обнажают самые непостижимые стороны нашей души и порой удивляют даже своих хозяев.
Гостиная Аделаиды вся заставлена растениями и игрушками, повсюду разбросаны платья всевозможных цветов и фасонов, с рисунками, вышивкой, из тюля и шелка. Холодильник сверху донизу обклеен стикерами и открытками, стопка квитанций служит подставкой для кактуса, на седле детского велосипеда балансирует десяток книг. В середине комнаты стоит диван, обитый голубым бархатом оттенка «электрик». Так хочется на него плюхнуться!
Больше похоже на ателье, чем на квартиру взрослой женщины, у которой растет дочь и которая перестала быть беспечным ребенком и определилась со своим местом в жизни. У нее дома беспорядок, потому что сама жизнь беспорядочна. Полная противоположность моей квартиры, в которой все лежит на своем месте и нет следов чьего-либо присутствия, кроме моего.
Арья бросается к платью канареечного цвета и прячется в его тюлевой юбке.
– Вот они, мои творения, – произносит Аделаида, с гордостью показывая мне свои наряды. Каждую минуту свободного времени она посвящает им, сама их придумывает и шьет. У окна стоит стол со швейной машинкой.