Проходили часы, я играл с металлом, огнем и потом. Работать с таким сложным материалом, было напоминанием, что какими бы высеченными из камня мы не были, мы всегда можем измениться. Мы могли формироваться и адаптироваться, и стать чем-то новым, даже куском железа.
Я должен сохранять веру.
Я мог измениться.
Через некоторое время.
Сев на табуретку, я отключил мысли и начал превращать кусок цепи в тюрьму.
К тому времени, как я закончил, солнце окрасило горизонт в розовый и золотой. Поднимаясь по лестнице из своего логова, крепко держа в кулаке свое творение, я тяжело вздохнул с облегчением.
Через стеклянную крышу, по центру дома, разливались теплые солнечные лучи. Знакомое напряжение покинуло мое тело.
Ночь закончилась. Вернулся день.
С каждым шагом приближения к комнате, я сильнее сжимал серебро. Я чертовски надеялся, что это сработает. Тихо открыв дверь, я прошел по ковру, специально ступая по ярким пятнам утреннего солнца. Не было никаких занавесок или огромных двойных штор. Ничего, чтобы блокировать яркий свет.
Это было еще одной вещью, к которой Зел придется привыкнуть. Я никогда не спал в темноте.
Ночь длилась часами — полная ужаса и страха. День был моим единственным шансом быть на свету — небольшим окном, когда должны были уйти воспоминания.
Ночь принадлежала моему прошлому. День принадлежал моему будущему.
Спящая женщина лежала, зарывшись под моими простынями. По плечи она была накрыта одеялом, а обе ее руки находились под подушкой на уровне ее щеки.
Мое сердцебиение участилось. Она находилась в моем пространстве. Ощущая запах моего покрывала, она спала на моей стороне кровати.
Я хотел сорвать с нее защиту и коснуться ее. Мне нужно было найти искру, энергию, которая существовала между нами. Напомнить, почему я был настолько безумен, чтобы попробовать это.
Но я не мог. Еще нет.
Для начала мне нужно было очищение.
Войдя в ванную, я снял одежду, бросив ее на пол. Положив то, что я сделал из тщеславия, я вошел в выложенный черной плиткой душ. Включил кран, и горячая вода мгновенно окутала меня своим жаром. Я включил ее так сильно, как это было возможно.
Было больно. Вода обжигала. Ошпаривала кожу. Но я не смешивал ее с холодной.
Огненный дождь что-то делал со мной, то, что не мог никто другой. Он был моим лекарством.
Я где-то читал, что наносить вред самому себе — это крик о помощи. Верный признак личной потребности в психологическом вмешательстве. И они были правы. Однако я не кричал о помощи, когда вынуждал свое тело стоять под потоком кипящей воды. Я нашел спасение.
Боль помогала. Причинение страдания давало мне крошечный кусочек спокойствия. Это стирало немного испорченности. Это было моей версией музыки для медитации и успокоения. Это останавливало меня от взрыва.
Моя кожа превратилась в цвет красного лобстера. Я вздрагивал от сильного желания умчаться от ударов страдания, но стоял и принимал наказание.
Прошло пять минут, которые показались вечностью, но я ни разу не посмотрел вниз. Я ни разу не пробежал руками по своей плоти, или трогал новые рубцы от травм и шрамов. Я знал каждый дюйм своего жестокого прошлого, и желал, чтобы оно не было таким очевидным на моей коже. Я никогда не дрочил, и не пытался найти быстрое освобождение.
Я был приучен не чувствовать ничего, кроме желания подчиняться.
Мое тело было не моим, чтобы трогать или смотреть. Оно принадлежало им. До сих пор.
Трясущейся рукой, я повернул кран с холодной водой и застонал, когда ледяные капли успокаивали мою обожженную плоть.
Эта боль от двух сильных воздействий, удваивала облегчение.
После разрушения себя льдом, я выключил воду и вышел из душа.