Роберт
Дождь прекратился, небо прояснилось. Они едут по деревне. По обе стороны главной улицы высятся утопающие в цвету деревья, под которыми выстроились фахверковые дома с сияющими белизной фасадами. «Здесь, должно быть, хорошо жить», – думает он. За окном мелькает площадь с конной статуей какого-то офицера, который с шашкой наголо будто защищает виднеющееся чуть дальше здание церкви. В стройном ряду домов выделяется какой-то ресторан. Со вчерашнего дня у него во рту маковой росинки не было. Через несколько метров он останавливает машину и заглушает двигатель. Буквально в следующее мгновение Дора открывает глаза и поворачивает в его сторону голову. Почему они остановились? Он отвечает, что им хорошо бы чего-нибудь поесть.
– Хорошо? Кому?
– Нам, – едва слышно отвечает он, – нам хорошо бы чего-нибудь поесть.
Она говорит, что это неприлично.
– Неприлично? – переспрашивает он, ровным счетом ничего не понимая.
– Ты не находишь, что садиться за стол без Франца неприлично?
– Рано или поздно, – спокойно отвечает он, стараясь вложить в голос побольше убедительности, – нам придется научиться делать без Франца все, что только можно.
– Ты хочешь сказать «жить»?
Он молчит.
– Даже не думай! Ни на секунду! – продолжает она, смотрит ему прямо в глаза и добавляет: – Знаю я вас, докторов, вечно считаете, что вам все позволено!
В знак протеста он заявляет, что считает себя не врачом, а другом Франца.
– Врач, друг, ты всегда ставишь на двух лошадей! Даже не надейся убедить меня без него жить!
– Я ни на что и не надеюсь.
– Э, нет, Роберт, надеешься, да еще как. Все время только то и делаешь, что надеешься! Ты ведь у нас заядлый оптимист. До самого конца надеялся его спасти! И убедил в этом меня. Заразил этой твоей надеждой. Даже сейчас я надеюсь пробудиться от этого кошмара и увидеть, что он по-прежнему рядом. Но нет, рядом со мной не он, а ты!
С этими словами она барабанит по его плечу кулачками.
– Мерзавец! Шел бы ты подальше с твоими надеждами!
Из ее груди рвутся рыдания.
Он не в состоянии выдавить из себя ни слова утешения. Лишь смотрит на искаженное болью лицо. Но она права, его душа и правда полнится надеждами. Ничто, ни смерть друга, ни даже ужасные обстоятельства его кончины, не в состоянии подорвать его оптимизм.
– Ты голоден? – спрашивает Дора с таким видом, будто секунду назад вместо нее бушевал совсем другой человек. – Если тебе надо восстановить силы, чтобы вести машину, это совсем другое дело.
– Да, мне действительно нужно подкрепиться, – мягко отвечает он.
– В таком случае я пойду с тобой, – продолжает она и кладет ему на руку ладонь, будто желая успокоить. – Но при условии, что ты не будешь требовать от меня чего-то поесть…
– Ты же знаешь, я бы никогда от тебя ничего не потребовал, – произносит он с видом самого искреннего человека на всем белом свете.
– Не будь так уверен в себе, – выносит вердикт она и убирает руку.
Они выходят из машины, идут по тротуару, подходят к входу в ресторан, толкают приоткрытую дверь, пересекают длинный вестибюль и попадают в огромный зал, отделанный деревянными панелями и полнящийся гулом голосов. В ярком свете металлических люстр стоят десятка два столиков. Едва они переступают порог, как повисает тишина. В устремленных на них взорах плещется враждебность. Они подходят к единственному свободному столику в центре зала на десять персон и садятся друг напротив дружки. Человек в сером переднике и с шапочкой на голове ставит перед каждым из них деревянную миску и ложку, уходит и через несколько мгновений возвращается с кастрюлей в руках. Наливает Роберту половник супа, распространяющего густой аромат капусты, но когда пытается проделать то же самое с Дорой, та останавливает его жестом.
– Госпожа ничего не желает? – растерянно спрашивает он.
– Ничего, совсем ничего!
– Если господин желает добавки, я могу оставить кастрюлю на столе.
– Благодарю вас, этого, полагаю, хватит.
– Здесь всегда просят добавки.
Конец ознакомительного фрагмента.