Роберт
По дороге безжалостно лупит дождь. Июньский ливень заливает улицы мелькающих за окном деревень и без конца барабанит по крыше машины. После отъезда из санатория он не обмолвился с пассажиркой ни словом. Боится, что даже от малейшего звука, слетевшего с его губ, рассыплется образ человека, которого накануне забрала смерть. Этого великого призрака, одновременно связывающего и разделяющего их, они нежно любят – он как брат, она как возлюбленная, напрочь потерявшая голову в пылу чувств. Из боязни не выдержать взгляд Доры он не осмеливается посмотреть на нее.
Только что произошло нечто очень важное, но смутное и до конца еще не осознанное. Некое событие, масштаб которого он еще не может оценить, хотя и чувствует, что в нем без остатка растворится вся его молодость, да и ее тоже. В это мгновение он никак не может дать определение этому явлению, которое потом назовет холодным словом «смерть». Пока же Франц для него все еще жив, а его тело все так же пылает жаром, как вчера в этот самый час. Для них жизнь остановилась в тот самый миг, когда у него перестало биться сердце.
С момента отъезда Дора ни разу не открыла глаз. Ее цельнокроенное платье выставляет на всеобщее обозрение плечи. На шее красный платок. Несмотря на тяжкое испытание, выпавшее ей накануне, на ее лице сохраняется выражение простодушия, знакомое ему с самой первой их встречи в Берлине, когда Франц познакомил его с той, с кем впоследствии разделил свою жизнь. Уже тогда эта наивность очаровала его своим шармом. Печать какой-то дикой радости и победоносный вид на лике молодой женщины покорили его в мгновение ока. А ведь прошло всего полгода, хотя ему кажется, что с того вечера в донельзя прокуренном кафе «Йости» миновало сто лет. Может, эти беззаботные дни ему приснились? Может, безоблачное счастье, когда они втроем – Дора, Франц и он – гуляли по Александерплац, только привиделось?
Дождь прекратился. Над асфальтом дороги плотным перламутровым ковром стелется туман. Шины на поворотах визжат так, что он боится, как бы «Воксхолл» не занесло. Доктор Хоффман дал ему ключи от машины, припаркованной рядом с другими у входа в санаторий, заверив, что мощности двигателя с лихвой хватит для того, чтобы в кратчайший срок доставить их до места назначения.
А если бы мы поехали не в Прагу, а в Венецию? Он представляет себя на корме небольшого, резвого моторного катерка из тех, на которых по лагуне катаются наследники крупных состояний. Они с Дорой стоят, взявшись за руки, и любуются виднеющимся вдали городом, хмельные острыми ароматами морского воздуха. Вот он протягивает руку и показывает ей на Дворец Дожей и площадь Святого Марка. Но уже в следующее мгновение судорожный всхлип, сотрясающий во сне молодую женщину, возвращает его к реальности.
На него навалилось чувство страшной подавленности, какой он не знал уже несколько месяцев. До этого все его мысли занимала борьба, которую он вел за спасение друга, вдохновляя на действия и поступки. Миссия, которую он сам себе определил, не допускала ни малейших приступов слабости, требовала сосредоточить все силы, позабыть о боли, сожалениях и тоске. «Вы сражаетесь с врагом гораздо сильнее вас», – встревожился Хоффман, составив полную картину пораженных органов. Но он никого не слушал и безрассудно делал свое дело, вразрез со всеми основами, которым его учили на факультете, но вместе с тем и во имя этих самых основ. «Напрасный труд! – продолжал Хоффман. – Не мешайте ему, пусть упокоится с миром, а вы берите Дору и уезжайте! От всего этого в конечном счете можно сойти с ума».
Может, на каком-то жизненном этапе идеи начинающего врача под властью всемогущего знания и неодолимой силы идеалов возраста подталкивают его к мысли, что ему позволено попрать силы природы, и только после долгих лет практики он набирается ума, склоняется перед неумолимым роком и называет опытом то, что в действительности лишь является слабостью в виде отказа от дальнейших попыток?
В конце концов он уступил мольбам и с болью в сердце ввел последнюю дозу морфина.
И в тот самый момент, когда медленно надавил на поршень шприца, Кафка прошептал:
– Да, так хорошо, но… больше, больше, вы же сами видите, что не действует.
Он сделал, как его попросили.
– Не уходите… – взмолился друг.
– Я не ухожу, – попытался успокоить его Роберт.
– Нет, я сам с вами расстаюсь, – едва слышно промолвил Кафка и закрыл глаза.
Через несколько минут распахнулась дверь. В палату вбежала Дора. В руке у нее красовался принесенный из деревни букет цветов. Машинальным движением она поднесла его под нос возлюбленному, будто уверовав, что их аромат придаст ему сил. И невероятное действительно случилось, прямо у Роберта на глазах произошло настоящее чудо: от прикосновения цветов больной приоткрыл веки и в последний раз посмотрел на Дору.
Франц Кафка угас.
«Убейте меня, иначе вы убийца!» Неужели ему когда-нибудь удастся забыть, как он давил на поршень шприца, якобы стараясь избавить друга от боли, но в действительности лишь подталкивая его к грани между жизнью и смертью? Неужели этот мысленный образ когда-либо перестанет его донимать? Неужели из памяти сотрется постепенно сходящая с лица гримаса боли, уступающая место маске исступления, которая все больше лучится миром и покоем по мере окончательного угасания дыхания жизни?
«Убийца», – повторяет про себя он. Знай об этом твоя пассажирка, плюнула бы тебе в лицо. А потом распахнула бы дверцу и выпрыгнула из машины на полном ходу. А то и резко дернула бы руль, увлекая «Ворнхолл» в кювет.
В Праге он расскажет близким Франца обстоятельства его кончины, это его долг. На медицинском факультете его обучили очень многим вещам, но такого предмета, как приносить другим дурные вести, в программе не было. Какими словами из обычного словарного запаса выразить боль утраты? Пока машина глотает километр за километром, он перебирает в голове перечень выражений сочувствия, которые можно будет произнести. Но ни одно из них по своей силе и искренности несоразмерно масштабу трагедии, которую представляет потеря такого человека – в его собственных глазах, в глазах матери, отца, сестры и всего человечества, в чем у него нет ни малейших сомнений.
В воскресенье в его дежурство в центральной больнице Будапешта глубокой ночью скончался пациент. А поскольку будить помощника врача было неудобно, он сам взял на себя труд сообщить семье и вскоре оказался в нескончаемом коридоре, из глубины которого ему навстречу шел какой-то человек примерно его возраста. Неоднократно сталкиваясь с ним в отделении, Роберт догадался, что это сын покойного. Молодой человек наводил у персонала справки, интересовался расписанием обхода врачей, требовал то принести графин с водой, то одеяло, то сменить повязку. В ярком свете электрических ламп они шагали навстречу друг другу: сын решительно, а сам он склонив голову и обдумывая слова, чтобы они звучали достойно, искренне и человечно. Но на деле смог произнести одну-единственную фразу: «Он умер».
Когда на следующее утро Роберт в волнении признался заведующему отделением, что перед лицом свершившейся трагедии оказался совершенно беспомощным, профессор ответил: «Ничего, парень, со временем научишься!» Но он опасался, что это у него никогда не получится.
В разговоре с матерью и Оттлой он постарается воскресить в памяти самые трогательные последние слова усопшего и рассказать, как он был добр перед тем, как впасть в агонию. «Знаете, еще накануне он с нами смеялся, работал и правил гранки своего последнего произведения».
«А о нас говорил?» – «Постоянно, то и дело рассказывал, как вы любили похохотать, вспоминал ваши воскресные обеды». – «А об отце?» – «И об отце, конечно же, особенно как они играли в карты». – «Он страдал?» – «Нет». – «Это ведь самое главное, чтобы ему не было больно».
Ты предал друга, наставника и учителя. Предал идеалы твоей профессии. И вот теперь собираешься убаюкать мать своим рассказом, да еще потребовать от нее признательности, чтобы пожать почести и славу.
За семь месяцев до этого, в середине ноября 1923 года он отправился в семейную квартиру Кафок встретиться с отцом и матерью писателя. Собирался обосноваться в чешской столице, чтобы продолжить учебу, напрочь игнорируя мнение друга, который без конца отговаривал его от этого шага, предрекая «нескончаемые, меланхоличные послеобеденные часы по воскресеньям и отчаяние пустых улиц». Однако Прага говорила с Робертом на одном языке, он превратил ее в целый мир, мечтал о Карловом мосту, об узких улочках и переполненных кафе. Этот город казался ему живым, в нем за каждой статуей прятался какой-нибудь голем, а на каждой площади обитал дух романиста или поэта. Уехать из Будапешта и поселиться в Праге он решил в тот самый момент, когда друг наконец сумел бежать из этого города и переехать в Берлин, погрузившийся в тягостную пучину инфляции. Им с Дорой не хватало буквально всего, они никогда не ели досыта и нуждались в деньгах. И так как уже в те времена единственный подлинный план Роберта сводился к спасению Франца, он вызвался привезти ему из Праги денег и припасов. А получить эту манну небесную в виде финансов и провианта вознамерился у писателя дома, надеясь, что Юлия Кафка соберет посылку с провизией, а Герман немного раскошелится.
В тот ноябрьский день 1923 года он восторженно и с легким сердцем шагал по улочкам Старе Место, считая честью познакомиться с родителями учителя и сгорая от любопытства, хотя и понимая, что в нем было что-то нездоровое. Семейство, к которому он шел в гости, казалось ему хорошо знакомым. Он уже сформировал отчетливое мнение об отце и любил мать, тем более что в словах друга постоянно содержался намек на всеобщий характер этого чувства. Из сестер отдавал предпочтение Оттле. И знал, что каждый, с кем ему сегодня предстоит сидеть за одним столом, наверняка слышал о нем много хорошего. Даже мечтал, что семейство Кафок возьмет его к себе, что он станет им вторым сыном.
По пути в их квартиру он чувствовал себя антропологом и предвкушал знакомство с теми, кто, по его убеждению, вдохновлял друга писать тексты, которые тот давал ему читать. Шел по следам гения, восходя к истокам его творчества. И наивно верил, что члены его близкого окружения воплощали собой стихии, во власти которых находится процесс созидания. А еще мечтал стать героем его романа, надеясь, что друг когда-нибудь воспользуется им в качестве прототипа.
Он долго молчал, глядел на собравшихся за столом и будто видел их глазами другого человека, вкладывая свой собственный смысл в каждый жест и каждый диалог, сопоставляя их с рассказами Франца. Но вскоре все, что тот говорил и писал, за разговором забылось, и у него прояснился взор. Отец за беседой постепенно терял атрибуты монстра, примерно так же во время линьки теряют старую шкуру некоторые животные. Мать, как бы славно и предупредительно она себя ни вела, отнюдь не была святой, какой ее описывал Франц. Одна за другой слетали маски. Вымысел вытеснялся реальностью. В присутствии Роберта творилось чудо. В этом сокровенном театре семейной жизни разыгрывалась драма, главным героем которой был великий писатель, не сидевший в тот день с ними за одним столом. С актеров слетала мишура, и они превращались в членов реальной, вполне обычной семьи. Обычной семьи, у которой, к их счастью и несчастью, был такой сын, как Франц.
Подобно Клопштокам, только не в Будапеште, а в Праге, Кафки меньше чем за одно поколение перешли от кабальной еврейской жизни под ярмом ненависти к вполне упорядоченному быту состоятельной буржуазии города, пусть даже и отличающейся от зажиточных представителей титульных наций из-за неизбывной тени, воспоминаний о страшном прошлом и угрозы возвращения упомянутой ненависти, которая никуда не делась.