Папа римский и война: Неизвестная история взаимоотношений Пия XII, Муссолини и Гитлера: читать начало книги онлайн

«Итальянский народ готов встать под ружье, – провозгласил дуче в своей речи в конце марта 1939 г., – ибо, подобно всем молодым народам, он не страшится битв и уверен в победе». Несмотря на то что над Европой сгущались тучи войны, мало кто принял всерьез его заявление. Так, американский посол счел, что это лишь пустое сотрясение воздуха. «Никто здесь не верит, что для достижения своей цели он готов нанести удар именно в военном смысле, – сообщал дипломат Рузвельту, – поскольку хорошо известно, что Италия не готова к войне». Более того, добавлял он, «итальянский народ резко против того, чтобы его втягивали в войну»[95].

Но иллюзии посла вскоре развеялись. Муссолини стремился продемонстрировать, что его фашистский режим принадлежит к той же «лиге», что и режим его нацистского партнера, и спешил предъявить собственные притязания на Балканы, прежде чем Гитлер успеет водрузить там свой флаг. Поэтому диктатор распорядился, чтобы итальянские части пересекли Адриатику и захватили обнищавшую Албанию. В Страстную пятницу, 7 апреля, 387 итальянских боевых самолетов и 170 кораблей атаковали беззащитную страну. В ее четырех портах высадились 22 000 итальянских солдат.

Уже через несколько дней в Албании создали марионеточное правительство, покорное воле Италии. На трагикомической церемонии в римском королевском дворце 16 апреля Виктор Эммануил III добавил к своим многочисленным официальным титулам еще один – «король Албании». Монарх всегда стеснялся своего роста (едва превышавшего 150 см), теперь же он оказался лицом к лицу с группой рослых албанцев, вызванных для того, чтобы придать этому фарсу видимость легитимности. Чиано описывает, как Виктор Эммануил поднялся, чтобы принять корону: «Король отвечает неуверенным, дрожащим голосом. Он явно не оратор, производящий впечатление на аудиторию, а эти албанцы, суровые горцы, прирожденные воины, пусть и несколько усмирены обстановкой, с изумлением глядят на коротышку, восседающего на громадном золотом кресле»[96].

Католическая пресса присоединилась к хору, превозносившему это вторжение. «Все основные центры Албании заняты блистательными итальянскими войсками», «Албания освобождена от позорного рабства» – вот лишь два заголовка из ежедневной католической газеты, выходившей в Милане. А римская католическая газета опубликовала текст хвалебной телеграммы, которую один итальянский епископ направил диктатору в связи со вторжением. Но в целом в Италии было мало признаков общественного энтузиазма по данному поводу. Хотя американский посол осуждал этот акт неспровоцированной агрессии, он твердо держался позиции, которую транслировал Рузвельту последнее время. Он не сомневался, что Италия не планирует большой войны. Впрочем, у него проскакивали и нотки предостережения: «Все мы признаём, что Муссолини ведет чрезвычайно опасную игру»[97].

Хотя папа не проявил особого интереса к вторжению Италии в Албанию, его беспокоили нарастающие противоречия в отношениях между Италией и Францией. Незадолго до этого Муссолини стал требовать, чтобы Франция уступила Италии некоторые из своих колоний, расположенных на севере Африки. В апреле Мальоне, государственный секретарь Ватикана, неоднократно вызывал к себе итальянского посла, чтобы поделиться озабоченностью папы и призвать стороны к урегулированию разногласий мирным путем[98].

С момента восшествия на папский престол Пий XII мечтал играть роль миротворца. Такие же амбиции проявлял один из его предшественников – Бенедикт XV, находившийся на престоле в годы Первой мировой войны. Бенедикту не удалось осуществить эти мечты, что очень омрачило воспоминания о его понтификате. Теперь же миру в Европе угрожали два источника напряженности – между Германией и Польшей, а также между Италией и Францией. Пий задумал созвать международную мирную конференцию. Но он решил вначале проконсультироваться с Муссолини и отправил к диктатору отца Такки Вентури, чтобы тот посмотрел, как дуче отнесется к такой идее.

Их встреча состоялась 1 мая. Иезуита интересовало, как дуче отнесется к тому, что понтифик направит послание пяти державам (Франции, Германии, Англии, Италии и Польше), призвав их мирно разрешить свои противоречия на подобной конференции. Папа, добавлял посредник, не хотел бы предпринимать ничего такого, что вызвало бы неудовольствие дуче, и начнет действовать, лишь если тот одобрит его инициативу. Муссолини ответил, что подумает, и попросил посланца зайти к нему завтра.

Вечером следующего дня дуче сообщил Такки Вентури, что готов принять участие в мирной конференции такого рода, однако рекомендует папе прозондировать позицию других правительств, прежде чем заявлять о своей инициативе во всеуслышание. Довольный реакцией Муссолини, папа быстро отправил телеграммы своим нунциям в Париже, Берлине и Варшаве, а также своему представителю в Лондоне[99].

Откликнувшись на последовавшую просьбу о встрече, которую направил ему монсеньор Чезаре Орсениго, папский нунций в Германии, Гитлер вызвал его в свое роскошное горное поместье близ Зальцбурга. Едва нунций объяснил причину визита, как Гитлер, который, по словам Орсениго, «слушал весьма почтительно», «тут же, словно это было первым, что пришло ему в голову, выразил благодарность Его Святейшеству за внимание и интерес и попросил меня передать Святому Отцу эти чувства».

Когда нунций закончил разъяснять предложение папы, немецкий диктатор ответил, что, прежде чем официально отреагировать, он должен обсудить вопрос со своим итальянским партнером. Затем Гитлер «почти в духе простого дружеского разговора добавил: "Впрочем, я не вижу никакой опасности войны. Я ее не вижу в случае Италии и Франции, потому что Муссолини требует… Тунис, Суэцкий канал и Джибути, а на мой взгляд, это вполне разумные требования, и я их полностью поддерживаю. Сами по себе они не могут привести к войне – лишь к переговорам"». Кроме того, Гитлер заметил, что он не видит причин, по которым спор Германии с Польшей непременно должен привести к войне.

После часовой беседы Гитлер пригласил нунция в соседнюю комнату – выпить чаю. С обсуждением официальных вопросов было покончено, и Гитлер стал восхищенно рассказывать о том, как в прошлом году посещал Италию. Фюрер заметил, что красота итальянского искусства несравненна. И что стране повезло не только с искусством, ведь у нее к тому же есть дуче и фашизм. Не будь Муссолини (продолжал Гитлер), коммунисты стерли бы в порошок все сокровища итальянского искусства, как они недавно поступили в Испании. Муссолини, по его словам, заслуживает похвал всей Европы: если бы он не проложил для нее путь, континент сейчас стал бы одной огромной большевистской империей. Наконец немецкий диктатор снова обратился к теме Ватикана, выразив удовлетворение тем, что папа хорошо говорит по-немецки. Он сожалеет лишь (добавил фюрер, когда чаепитие уже близилось к концу), что во время своего недавнего визита так и не смог посетить собор Святого Петра.

«Один мудрец, – отвечал нунций, – некогда заметил: хорошо не видеть всего, что желаешь увидеть. Тогда даже в преклонные годы останется что-то такое, чего будешь с нетерпением ожидать»[100].

Между тем предложение папы провести мирную конференцию породило бурный обмен депешами между Лондоном и Парижем. Британцы, склонные согласиться с инициативой понтифика, предложили провести два раунда переговоров, один из которых касался бы Германии и Польши, другой – Франции и Италии. Но французы с опаской отнеслись к такому варианту. Министры французского правительства утверждали: все факты говорят о том, что папа предварительно обсудил свою инициативу с итальянским фашистским правительством, стремясь продвинуть территориальные требования Муссолини. Во Франции опасались, что итальянцы в ходе переговоров подобного рода воспользуются своими привилегированными отношениями с Ватиканом[101].

Пока шли эти консультации, Иоахим фон Риббентроп, 46-летний министр иностранных дел Германии, сел на поезд, идущий в Милан, – чтобы встретиться со своим итальянским визави. На этой встрече Чиано передал ему слова Муссолини, которые тот сказал нунцию несколькими днями ранее: дуче не намерен выносить свои разногласия с Францией на какую-либо конференцию, организованную под эгидой папы. Два министра иностранных дел сошлись во мнении, что нужно поблагодарить понтифика за его усилия, но попросить воздержаться от дальнейших шагов в этом направлении[102].

Через несколько дней последовал официальный ответ властей Германии папе. Статс-секретарь Министерства иностранных дел Эрнст фон Вайцзеккер передал нунцию решение Гитлера. Немецкий дипломат объявил ему: перспективы успеха кажутся фюреру недостаточными для того, чтобы оправдать проведение конференции в том виде, в каком это представляется папе. Реакция Орсениго на эту новость отчасти показывает, какого рода эмиссара папа держал в Берлине на протяжении всей войны. «Нунций, – вспоминал Вайцзеккер, – больше никогда не поднимал этот вопрос и лишь заметил в ответ на одно из моих высказываний, что и он не совсем понимает, какие сообщения, требующие срочных действий, Ватикан мог получить, чтобы организовать такой демарш»[103].

Стремление Пия XII играть заметную роль в международных делах беспокоило Муссолини. С его точки зрения, уж если Ватикан и играет какую-то политическую роль, то она должна ограничиваться усилиями, направленными на поддержку его режима. К тому же дуче не хотел укрепления авторитета папы и полагал, что в Италии хватает места лишь для одной героической фигуры. Пусть уж лучше папа и дальше молится в своей часовне.

Дуче был недоволен этим protagonismo[104] папы, и его недовольство еще больше усилилось в середине мая, когда Пий XII обнародовал свои планы возглавить официальную процессию, направляющуюся из Ватикана в собор Святого Иоанна Крестителя на Латеранском холме – через центр Рима. Этот старинный ритуал символизировал вступление новоизбранного папы в права епископа Рима. Внушительный древний храм начал строиться еще в IV в. и служил резиденцией для многих первых пап. Собственно институт папства и его претензии на власть над католической церковью всего мира коренятся в роли папы как римского первосвященника, а кафедра епископа Рима находилась как раз в Латеране.

Пий XII на своем sedia gestatoria, 1 мая 1939 г.

Дуче же полагал: чем меньше папа выбирается за пределы ватиканских стен, тем лучше. Темпераментного диктатора приводили в особую ярость папские публичные мероприятия в Риме, где папа мог собирать такие же и даже более многочисленные толпы верных сторонников, как и сам дуче. Предшественник нынешнего папы совершал такое путешествие в латеранский собор в закрытом автомобиле, который ехал с приличной скоростью, а прибыв на место, оставался внутри церкви. Но у Пия XII было на уме нечто совершенно иное, и слова эмиссара Муссолини, пытавшегося отговорить понтифика от такой затеи, не возымели действия.

Когда настал день шествия, из Ватикана выехала длинная вереница машин в сопровождении вооруженных швейцарских гвардейцев. Папа расположился на заднем сиденье медленно движущегося открытого автомобиля, а толпы, выстроившиеся на тротуарах, восторженно приветствовали понтифика. Оказавшись возле собора, понтифик уселся на свое переносное кресло sedia gestatoria, и его пронесли по гигантской площади перед собором, огибая массивный египетский обелиск в центре. Вместе с ним шествовала впечатляющая процессия папских прелатов в сопровождении членов Дворянской гвардии в яркой форме с обнаженными церемониальными саблями. Рядом шла горстка палатинских гвардейцев, вооруженных винтовками с примкнутыми штыками.

«Могу предсказать, – сообщал итальянский посол, описывая это действо, – что Пий XII будет хвататься за любую возможность выбраться за пределы Ватикана. При всем своем аскетизме он не чужд известной помпезности, которая, как он считает, подобает римскому понтифику. Более того, как римлянин до мозга костей, нынешний папа, несомненно, ищет популярности, особенно среди своих соотечественников – граждан Италии. Если мы это допустим, то будем слишком часто лицезреть Пия XII на улицах Рима и, вероятно, в других крупных городах королевства»[105].

Диего фон Берген, немецкий коллега итальянского посла, в стремлении разрядить напряженность в отношениях между Ватиканом и Берлином продолжал направлять в Берлин донесения о прогерманских взглядах папы. И первые месяцы нового понтификата принесли явный результат. Папа 20 апреля дал указание своему благожелательно относящемуся к Гитлеру нунцию в Берлине лично передать фюреру поздравления с днем рождения. В тот же день колокола католических храмов Германии торжественно звонили, а священники и прихожане молились о том, чтобы Господь благословил фюрера[106].

«Папа Пий XII, – писал Берген в середине мая, – желает войти в историю как "Великий папа"… как посланец мира, опирающийся на идеалы справедливости, как фигура, которая принесет мир всему человечеству». Как полагал посол, наиболее важную цель папа видел в преодолении разногласий, которые возникли у церкви с властями Италии и Германии. По словам дипломата, хотя отношения Ватикана с итальянским фашистским правительством сильно ухудшились в последние месяцы понтификата Пия XI, этот кризис, по счастью, миновал «благодаря величайшей готовности к компромиссам, продемонстрированной обеими сторонами». Да, взгляды папы на Германию были не такими простыми, как его взгляды на Италию, однако Пий XII «открыто заявил… что он "любит Германию" и горячо надеется на то, что с нами удастся как можно раньше заключить мир». А чтобы достичь этой цели, новый папа «готов идти на уступки с далекоидущими последствиями, если только не будет угрозы жизненно важным интересам Церкви и догматическим принципам»[107].

И в самом деле, при новом понтифике отношения между Ватиканом и фашистским режимом Италии значительно улучшились. В конце мая Джузеппе Боттаи, министр образования Италии, входивший в число ключевых фигур Большого фашистского совета, встретился с папой. В недавнем пасхальном радиообращении Боттаи подчеркивал значимость религиозного компонента недавно объявленной правительством новой государственной школьной политики. Сделав особый упор на те меры, которые фашистский режим принимает для сохранения принципов католического образования в государственных школах, Боттаи заявил, что эти принципы теперь будут закреплены в новой школьной хартии страны. Италия, провозгласил он, рассматривает «христианское обучение в рамках католической традиции как основу и высшую точку народного образования». Он также пообещал, что при содействии Ватикана распространит католическое религиозное образование и на учащихся средней школы (прежде оно касалось лишь начальной школы)[108].

Встречаясь с Пием XII, фашистский вождь радовался контрасту с его предшественником, которого дуче также не раз посещал. Хотя новый папа принимал его в той же комнате, выглядела она совсем по-другому. Во времена Пия XI, отмечал Боттаи в дневнике, здесь царил «живописный хаос из мебели, украшений, безделушек, бумаг, газет и книг». Теперь же все здесь находилось в безупречном порядке. Кроме того, новый папа переставил рабочий стол, перешедший к нему от предшественника. У Пия XI он располагался между двумя окнами так, что солнечный свет словно омывал плечи понтифика. Новый папа поставил стол у стены справа, если смотреть от входа. Прежде стол был завален всякой всячиной, теперь все с него убрали, оставив лишь несколько самых необходимых вещей. «Мгновенно возникает впечатление, что сидящий за этим столом человек хорошо знает свое "дело", – подмечал фашистский министр. – …Пий XII сразу же вызывает у посетителя ощущение, что перед ним провидец, который без устали трудится, тщательно взвешивает каждое свое слово и знает, чего он хочет добиться, как, где и когда»[109].

Лично наблюдавшие за новым папой видели в нем необычное сочетание: это был аскет, который поглощен международными новостями и ежедневно засиживается за работой далеко за полночь, но при этом в приватной обстановке своей спальни радуется, когда ему на плечо вспархивает канарейка. Этот человек чувствовал себя неуютно в присутствии толпы, однако, судя по всему, никогда не уставал обращаться к толпам с тщательно подготовленными речами по едва ли не всем мыслимым предметам. Он никогда не пропускал часовую прогулку по Ватиканским садам, но редко отрывал взгляд от бумаг, чтобы полюбоваться окружающими видами. Этот человек, чью природную отстраненность многие принимали за холодность, умел быть и весьма обаятельным. Мягкий и застенчивый по темпераменту, Пий XII при этом явно упивался величием своей должности и был полон готовности играть роль Господнего посланца мира на земле[110].

Теперь в Риме было два человека, возвышавшихся над всеми прочими, два человека, на которых итальянцы взирали с почтительным обожанием. Несмотря на предчувствия войны, сомнения насчет союза с Германией и вопросы о кампании против итальянских евреев (которая казалась неизбежной), популярность Муссолини, судя по всему, не пострадала. В конце мая посол Филлипс докладывал Рузвельту, что дуче продолжает воодушевлять толпы. Отрывистую речь диктатора, как и прежде, перемежали емкие энергичные фразы, военные метафоры и обращения к теме веры и жертвенности. Филлипс предупреждал Рузвельта: нет никакой надежды, что итальянцы пойдут против своего диктатора[111].

Несмотря на заверения Гитлера, Пий XII все больше беспокоился, что требование Германии к Польше вернуть Данциг может стать поводом к войне. В Данциге проживало около 400 000 человек, подавляющее большинство – этнические немцы. По условиям Версальского договора в результате Первой мировой войны Западная Пруссия (регион Германии, находящийся у ее восточных границ) отходила к Польше – государству, которое тогда как раз было воссоздано. Восточная Пруссия, еще один регион Германии, оказывалась отрезанной от остальной страны. Портовый город Данциг, расположенный на балтийском побережье Западной Пруссии, получил особый статус под защитой Лиги Наций, но сохранил тесные связи с Польшей. Утрата Данцига и Западной Пруссии привела к подъему волны националистической обиды в Германии. Теперь же, после того как рейх поглотил Австрию и Судетскую область, складывалось впечатление, что Германия готовится вернуть себе этот регион.

Чиано и Риббентроп встретились 22 мая 1939 г. в Берлине, где в ходе запечатленной на многочисленных фотографиях церемонии подписали Стальной пакт и тем самым официально заключили союз между Италией и Германией. Это побудило папу написать личное послание дуче с горячим пожеланием, чтобы тот «употребил свое огромное влияние на канцлера Гитлера и на германское правительство и добился мирного решения данцигского вопроса»[112].

[95] Report of March 31, 1939, MAEC, Papiers Chauvel, vol. 121; Phillips to FDR, March 17, 1939, FDR Library, psfa 400, p. 129.

[96] François-Poncet 1961, pp. 101–102; MAEC, Papiers Chauvel, vol. 121, 875; Cannistraro 1982, pp. 9–10; Ciano 1980, pp. 284–285, diary entry for April 16, 1939. Согласно более позднему рассказу Гранди (Grandi, 1985, pp. 463–464), на вторжении в Албанию настаивал Чиано, а итальянского диктатора пришлось убеждать в необходимости операции. Впрочем, к этому рассказу следует относиться критически.

[97] "Tutti i principali centri dell'Albania, occupati dalle magnifiche truppe italiane", "L'Albania liberata da una indegna schiavitù," L'Italia, April 11, 1939, p. 2; "Omaggio al Duce del Vescovo di Coriza," AR, April 21, 1939, p. 1; Phillips to FDR, April 14, 1939, FDR Library, psfa 400, pp. 134–135.

[98] Pignatti to Ciano, April 14, 1939, DDI, series 8, vol. 11, n. 543; Pignatti to Ciano, May 2, 1939, DDI, series 8, vol. 11, n. 623; Phillips to FDR, April 14, 1939, FDR Library, psfa 400, pp. 132–136.

[99] Заметки Такки Вентури о его встречах с Муссолини, состоявшихся 1 и 2 мая 1939 г., см. в: ARSI, Fondo Tacchi Venturi, Miscellanea, b. 11, fasc. 33, carte non numerate. Мальоне попросил ватиканских представителей донести папское предложение до министров и сообщить по телеграфу их ответы (Maglione to the nuncios in Paris, Berlin, and Warsaw, and to the apostolic delegate in London, May 3, 1939, ADSS, vol. 1, n. 19).

[100] Orsenigo, Berlin, to Maglione, May 6, 1939, ADSS, vol. 1, n. 29; Memorandum Foreign Minister's Personal Staff, Munich, May 10, 1939, DGFP, series D, vol. 6, n. 331; Kershaw 2000, p. 25.

[101] Датированные 7 мая 1939 г. записи дискуссий, проходивших в Министерстве иностранных дел Франции, см. в: MAEN, RSS 576, PO/1, 1108.

[102] Говоря о будущем, Чиано процитировал по-французски то, что сказал ему Муссолини: лозунгом гитлеровской коалиции должна стать фраза toujours parler de la paix et préparer la guerre – «всегда говори о мире и готовься к войне» (Discussions of Ribbentrop and Ciano in Milan, May 6–7, memorandum dated May 18, 1939, DGFP, series D, vol. 6, n. 341; Hassell 2011, p. xix). Миланская католическая газета нахваливала результаты встречи двух министров иностранных дел, разместив на первой полосе такой заголовок: «Миланские переговоры лишний раз показали, что гитлеровская коалиция – орудие мира, а не сторонница войны» ("L'Asse, strumento di pace e non fautore di guerra, esce ulteriormente rafforzato dai colloqui di Milano," L'Italia, May 7, 1939, p. 1).

[103] Weizsäcker to Ribbentrop, May 12, 1939, DGFP, series D, vol. 6, n. 372. Оригинал см. в: PAAA, GRk, R29814, 94–96. О реакции Польши на папское предложение известно от посла Франции в Варшаве, который обсуждал его с польским министром иностранных дел. Министр отверг идею участия итальянцев в дискуссии о разногласиях между Польшей и Германией. Более того, он подозревал, что папа руководствуется корыстными мотивами. Зная, что общественное мнение в Италии решительно настроено против войны, понтифик, по его мнению, хотел выставить себя в роли миротворца и завоевать огромную популярность уже в самом начале своего понтификата, а заодно заставить фашистское правительство проводить более благосклонную политику в отношении итальянской церкви (Leon Nobel, French ambassador to Poland, Warsaw, to French Foreign Ministry, May 13, 1939, MAEC, Papiers Duparc, 30–31).

[104] Protagonismo (ит.) – желание быть в центре внимания.

[105] Как сообщал посол, дело могло обернуться хуже, но им удалось отговорить папу, пожелавшего по пути остановиться на площади Кампидольо, на том самом холме, который в античные времена служил средоточием римской власти. Пиньятти отмечал: «Ему хотелось воссоздать сцену из былых времен, когда Рим находился под папской пятой». К счастью, день прошел без неприятных инцидентов, и, по словам дипломата, «он надеялся, что папа больше не станет ездить по городу в открытом автомобиле со скоростью пешехода в сопровождении кучки полицейских на мотоциклах». Как выяснил Пиньятти, это сам папа в последний момент решил отправиться в открытой машине и именно он распорядился, чтобы автомобиль двигался так медленно. Посла беспокоили не только соображения безопасности: «На мой взгляд, не следует допускать, чтобы папа разъезжал по городу, если такие поездки не находятся строго в рамках соглашений, заключенных с королевскими властями. Здесь же считаю нужным отметить: фашистское правительство едва ли намерено терпеть на итальянской земле массовые акции такого рода» (Pignatti to Ciano and to Direzione Generale Culti, Ministero Interno, May 20, 1939, tel. 1650/493, ASDMAE, APSS, b. 49). Саму первоначальную просьбу нунция см. в: Borgongini Duca to Ufficio Cerimoniale Ministero degli Affari Esteri, May 13 1939, AAV, Arch. Nunz. Italia, b. 20, fasc. 47, ff. 2r–3r).

[106] Генрих Брюнинг, бывший рейхсканцлер, а ныне видный диссидент католического толка, отмечал, что Орсениго «не покладая рук работает на м-ра Гитлера» (Biffi 1997, pp. 74–96). См. также: Corbin, ambassadeur de France, to Delbos, ministre des affaires étrangères, Paris, July 21, 1937, DDF, series 2, vol. 6, n. 257. До Муссолини вскоре дошли вести, что нацисты могли бы позитивно отреагировать на усилия папы. Незадолго до этого две немецкие газеты опубликовали статьи, превозносившие Пия XII за поздравительное послание в адрес Франко. Как полагал посол дуче в Берлине, «сейчас, когда международная напряженность столь высока, не исключено, что нацистам потребовалась поддержка Ватикана» (Attolico to Ciano, April 18, 1939, tel. 2972/911, DDI, series 8, vol. 11, n. 572; Conway 1968, p. 229).

[107] Неподписанная служебная записка Бергена (Bergen, May 16, 1939, DGFP, series D, vol. 6, n. 395). Между тем Муссолини и его зять делали все возможное, чтобы подтолкнуть своих партнеров-нацистов к поиску пути примирения с папой, и Чиано видел некоторые признаки прогресса. В конце мая Чиано посетил Берлин, где имел долгую беседу с Генрихом Гиммлером, главой СС. Они говорили об отношениях немецкого правительства и церкви. Гиммлер отметил, что он с коллегами видят сочувствие их делу со стороны нового папы и надеются выработать временное соглашение с понтификом. «Я призвал его следовать по этому пути, – в тот же день записал Чиано в дневнике, – заметив, что соглашение между рейхом и Ватиканом было бы также полезно как средство наращивания популярности гитлеровской коалиции» (Ciano 1980, pp. 299–300, diary entry for May 21, 1939).

[108] Фриц Менсхаузен, второе лицо в посольстве Германии при Святом престоле, направил 25 мая 1939 г. в берлинскую канцелярию Министерства иностранных дел пространное послание с критическими замечаниями по поводу пасхальной речи Боттаи и последовавшей затем встречи Боттаи с папой на очередной аудиенции (May 25, 1939, PAAA, GARV, R711).

[109] Bottai 1989, p. 148, diary entry for May 19, 1939.

[110] Сошлюсь на несколько ценных источников, позволяющих лучше понять характер папы: Tardini 1961; Baudrillart 1998, pp. 94–96; Cianfarra 1944, pp. 81–85; Charles-Roux 1947, pp. 74–75; Rhodes 1974, p. 222; O'Connell 1958, p. 366; Katz 2003, p. 54. По завершении совместного ужина 24 января 1940 г., вскоре после полуночи выйдя из Апостольского дворца вместе со своими двумя спутниками, монсеньор Монтини показал им, что окно кабинета папы на четвертом этаже до сих пор светится. Оно никогда не гаснет до 2:00, отметил Монтини (Mazzei 2021, p. 221).

[111] Сам Филлипс все более неприязненно относился к Муссолини. Последней каплей было мимолетное замечание дуче на очередном обеде о том, что в Соединенных Штатах всем заправляют евреи. Однако Филлипс по-прежнему рассматривал итальянского диктатора как одного из немногих людей на планете, способных отговорить Гитлера от чудовищной войны. Чтобы побудить дуче следовать такому курсу, Филлипс во время своих частых встреч с Чиано твердил одно и то же: немецкий диктатор вселяет в него мало уверенности, однако он «уверен в Муссолини» и верит, что тот в нужный момент «заставит Гитлера притормозить». «Лично я, – сообщал дипломат президенту, – считаю, что Муссолини очень опасается войны, так что мы можем надеяться на его сдерживающее влияние на Гитлера» (Phillips to FDR, May 26, 1939, FDR Library, psfa 401, pp. 4–8). О коммуникативном потенциале Муссолини см. в: Bollone 2007, pp. 43–44.

[112] Cardinal Maglione notes, May 29, 1939, ADSS, vol. 1, n. 160.