Политэкономия войны. Как Америка стала мировым лидером: читать начало книги онлайн

Война в Китае уже шла полным ходом приближаясь к границам СССР. У. Додд в ноябре 1935 г. указывал в разговоре с Буллитом, что: «если бы эти страны (Англия, Франция, США и СССР) заявили протест и пригрозили Японии бойкотом, война была бы остановлена». Буллит ответил, что «России нечего и пытаться удержать полуостров, выдающийся в Японское море у Владивостока. Его скоро захватят японцы. Я (Додд) спросил: — Вы считаете, что если Германия добьется своего, то Россия с ее 160-миллионным населением должна быть лишена доступа к Тихому океану и оттеснена от Балтики? Он сказал: О, это не имеет никакого значения. Я (Додд) не мог удержаться и сказал: — Вы должны знать, что такое отношение к России на протяжении последних двухсот лет было причиной многих войн»^{527}.

Спустя четыре дня после встречи с Доддом, в беседе с советским дипломатом Буллит отмечал: «все говорят о предстоящей войне, и я лично думаю, что война очень вероятна, и я бы держал пари… за то, что в течении ближайших лет Союз будет вовлечен в серьезную войну…»{528}. Через год Буллит заявит о необходимости провалить переговоры о «заключении франко-советского договора о мире… хотя, как… говорил английский посол, это была лучшая возможность обеспечить мир в Европе»{529}. Одновременно, отмечал редактор и владелец парижской газеты «Ле матен» М. Кнехт, Буллит «добивался заключения франко-германского союза»{530}. Того самого, заключения, которого добивался один из идеологов фашизма и «крестового похода» на Россию — вице-канцлер третьего рейха Ф. Папен.

К этому времени «еще до отъезда из Москвы» по свидетельству вашингтонской прессы и очевидцев, Буллит «стал приверженцем фашизма». У Додд связывал этот факт с тем, что Буллит был «разочарован, убедившись, что русские не выполняют своих обещаний…[57]»{531}. Приверженцами фашизма в те годы становились многие американцы.

Об опасности появления фашизма в Америке предупреждал еще в начале 1935 г. полпред А. Трояновский: «США тоже не застрахованы от реакции, в виде ли фашизма или в каком-либо другом специфически «американском» виде»»{532}. Спустя месяц Трояновский отмечал: «Наряду с силами, стремящимися к сближению с нами, все более растут силы враждебные нам. Это силы реакционные, которые руководствуются теми же настроениями, которыми руководствуется фашистская Германия… Американский легион, разные патриотические организации собирают сотни тысяч подписей для разрыва дипломатических отношений с нами. Херстовская пресса эту компанию поддерживает и вместе с тем распространяет всевозможные слухи об ужасах в Советском Союзе, явным образом натравливая на нас и поощряя войну с нами. В настоящий серьезный момент эта компания не может не рассматриваться как провокация войны»{533}.

В ноябре 1938 г. К. Уманский обращал внимание на «рост культивируемых кругами финансового капитала фашистских настроений в зажиточных кругах мелкой буржуазии, среди которой к тому же «победы» Гитлера в Европе привели к росту профашистских тенденций… Наиболее последовательная часть республиканцев, как это видно из недавней речи Гувера на форуме «Нью-Йорк геральд трибьюн», мечтает о сближении с фашистскими странами и тешит себя иллюзией и надеждой, что европейские агрессоры пойдут против нас»{534}.

Истоки американского фашизма министр внутренних дел США Г. Икерс предлагал искать не за океаном, а в своей стране: в последнее время (июне 1938 г.) он начал «сомневаться в возможности путем законов и увещеваний сделать «биг бизнес» более разумным. Другие же методы Рузвельту недоступны. Застойная безработица и разорение средних слоев создают резервы для фашизма. За последнее время он, Икерс, стал верить в то, что крах нынешней американской системы привел бы «не к коммунизму, а к фашизму», ибо резервы последнего, как ему сейчас начинает казаться, более многочисленны и монополисты ведут сознательно дело к развязыванию фашизма. Ограничение и регулирование монополий законодательным путем — единственная мера, которую он видит. В успехе ее, впрочем, он не уверен… «У нас вершат дело меньшинства («сосредоточившие в своих руках большинство материальных средств воздействия»). Они управляют народным хозяйством, они же в лице католической иерархии воздействуют на нашу внешнюю политику и срывают социальное законодательство, они же мешают проводить законы, в которых заинтересован народ»»{538}.

«Обострившиеся внутренние противоречия, — отмечал в этой связи в своем сообщении в Москву К. Уманский, — отражают… более ясное, чем когда-либо раньше в истории США, классовое размежевание политических сил (которое) приводит к тому, что в широком общественном мнении вопросы СССР все больше увязываются с острейшими социальными вопросами внутри страны»{539}. Само существование СССР в этих условиях становилось революционизирующим фактором. Не случайно фокус борьбы с растущими социальными настроениями американская элита направляла именно против СССР. Летом 1936 г. действующий адмирал Стерлинг уже открыто призвал к крестовому походу против СССР с целью «уничтожить призрак большевизма и открыть плодоносные земли России для перенаселенной и индустриально голодной Европы»{540}.

М. Литвинов в том же году отмечал, что многие «реакционеры в Госдепартаменте стараются искажать политику, предложенную президентом, внося в нее антисоветские, а подчас и профашистские тенденции»{541}. Эти тенденции вынудили Ф. Рузвельта в условиях приближающейся войны приступить к … чистке своего госдепартамента. По мнению Д. Данна, «…чистки без сомнения были связаны с его (президента) убеждением, что в Госдепартаменте царствуют неисправимые антисталинские чувства, а времена требуют улучшения американо-советских отношений. Проблемой был нацизм, а не коммунизм»{542}.

С новой силой волна атисоветизма вспыхнула в 1939 г. с началом советско-финской войны. Активную антикоммунистическую деятельность в то время развернули сенатор А. Ванденберг, бывший президент Г. Гувер, председатель комиссии конгресса по расследованию «антиамериканской» деятельности М. Дайс и многие другие… В октябре — ноябре 1939 г. были арестованы три руководящих деятеля компартии США. Закон Хатча, принятый в 1939 г., запрещал правительственным служащим состоять в коммунистической партии; другим законом была запрещена выплата коммунистам каких-либо пособий из государственных фондов. В июне 1940 г. власти лишили американского гражданства секретаря компартии в штате Калифорния. В августе было арестовано 18 рабочих, участвовавших в предвыборной кампании компартии в штате Оклахома. В 1940 г. коммунисты были отстранены от участия в выборах в 14 штатах и т.д.^{543}.

В Финляндию на борьбу с «советской агрессией» пошли американские кредиты и вооружение. В основном благодаря США за время войны Финляндия получила 350 самолетов, 1500 артиллерийских орудий, 6000 пулеметов, 100 000 винтовок. США содействовали исключению СССР из Лиги Наций и поддержали подготовку Англией и Францией экспедиционного корпуса для войны против Советского Союза. Однако еще более значимым шагом, направленным на борьбу с «мировым коммунизмом» стала командировка в разгар войны в феврале — марте 1940 г. заместителя госсекретаря Уэллеса в Рим, Берлин, Париж и Лондон. Комментируя этот визит, германские дипломаты сообщали в Берлин, что США предлагают «заключить четырехлетнее перемирие между воюющими сторонами и одновременно вступить в экономические переговоры, в которые будут вовлечены Япония (но не Россия) и Италия»^{544}.

На первый взгляд этот шаг Госдепа США напоминал продолжение и развитие прежней политики «умиротворения агрессора». Но на деле он нес нечто большее: «Странная война» на Западе, где Франция и Англия, объявив войну Германии, не двигали своих армий, спокойно наблюдая, как вермахт громит Польшу, после разгрома последней, зашла в тупик. Выход представился с началом войны между СССР и Финляндией. Предложение Вашингтона позволяло сплотить европейские страны на почве борьбы с «советской агрессией» и выйти из тупика «Странной войны». И здесь Уэллес, со своей «миссией мира», по сути, выступал в роли посредника в реализации этих планов^{545}.

Последние находились в русле заявлений американского посла в СССР Л. Штейнгардта: «Эти люди (руководители СССР) не понимают политических жестов, морали, этики — ничего. Они понимают только язык действий, наказания и силы»^{546}. В начале января 1940 г. Штейнгардт требовал жестких действий: «С этими людьми следует обращаться только одним способом — «жестким», следует прекратить говорить об ответных мерах и действительно начать наказывать их… Поскольку они нуждаются в нас гораздо больше, чем мы в них, и поскольку они понимают только язык силы, я полагаю, что настало время прибегнуть к той единственной доктрине, к которой они относятся с уважением»^{547}.

5 марта Штейнгардт снова убеждал Вашингтон: «…здесь на высшем уровне властей присутствует сильный элемент Востока. Власти абсолютно не волнует чужое мнение со стороны, и они не подчиняются западной логике. Их этические принципы диаметрально противоположны тем, что существуют на Западе. Поэтому с ними невозможно вести дела так, как мы ведем дела с западными людьми. Они понимают только один язык, язык превосходящей силы, и если эту силу не применять, то они будут поступать по-своему»^{548}.

По итогам своих встреч в европейских столицах, 17 марта Уэллес обратился с просьбой к Рузвельту санкционировать «общую инициативу к достижению мира». Рузвельт запретил, а сам Уэллес был срочно отозван в Вашингтон. Очевидно свою роль здесь сыграл и мирный договор между СССР и Финляндией, подписанный 12 марта 1940 г.

Лансинги, колбины, кеннаны, липманы, буллиты, боулены, гендерсоны, фиши… и те, кто стоял за ними, клянясь в дружбе и приверженности демократии, на деле сознательно уничтожали ее, давая все моральные доводы будущим агрессорам, разогревали международный мир, подводя холодную войну к ее «горячей» стадии.

Нагнетание антикоммунизма, страха, ксенофобии, замечает в этой связи канадский историк М. Карлей, «самым фундаментальным образом влияли на формирование европейской внешней политики»{549}. А американский историк Д. Флеминг, приходит к выводу, что Вторая мировая война стала лишь одним из «горячих» этапов глобальной «холодной войны»[58].{550}

Однако «холодная война» лишь создавала предпосылки, но сама по себе не могла привести к мировому катаклизму. Риск начала тотальной войны требует еще гораздо более веских причин, которые не оставляют выбора между войной и миром…

ОСЬ МИРА

В 1878 г. журнал «Нива», знакомя своих читателей с Парижской выставкой, писал: Англия представила «целый рог изобилия, полный всевозможных товаров, который эта страна изливает над миром… Англия явилась во всем могучем блеске своей производительности — торговой и промышленной. Везде виден глубокий практический смысл, необыкновенная умственная деятельность, мастерство рук…»^{553}. В 1888 г. население Великобритании составляло всего 2% от населения земного шара, но на ее долю приходилось 54% всех промышленных товаров, циркулирующих в мире! Сесил Родс в то время мог с полным основанием заявлять, что «мир становится все более английским», что англосаксы призваны господствовать над другими народами. Идея «pax Britannica», захватывала умы правящих кругов Великобритании. Под ее контролем была одна четвертая часть земной суши. Она была владычицей морей. Ни один пролив не был свободен от английского контроля. Солнце не заходило в ее пределах^{554}. «Мировые океаны были британскими озерами, а мировые рынки были британскими вотчинами»^{555}. Могущество Англии распространялось далеко за пределы ее колониальной империи — весь мировой рынок, по словам английского историка А. Бриггса представлял собой «неофициальную» часть Британской империи. Оружием бескровного завоевания мировых рынков являлась английская промышленная продукция^{556}.

Великобритания являлась и абсолютным мировым финансовым лидером. Британский фунт был основной мировой валютой. Несмотря на то, что США уже располагали самой мощной промышленностью в мире, зарубежные инвестиции в США были почти в два раза меньше, чем один только ежегодный доход Англии от ее иностранных капиталовложений, который достигал 900 млн. долл. Кто мог возразить министру колоний Дж. Чемберлену, утверждавшему, что «британская нация — величайшая из правящих наций, какие когда-либо видел свет»? Между тем достигнутый в начале XX в. рекордный объем международных потоков капитала относительно совокупного объема производства не перекрыт и по сей день. Например, в то время ежегодный экспорт капитала из Великобритании составлял 9% ВВП; для сравнения: казавшийся огромным в 1980-е гг. профицит текущего счета платежного баланса Японии и Германии ни разу не превысил 5% ВВП^{557}.

Только самые прозорливые могли углядеть на безоблачном горизонте величайшей империи мира начинавшиеся сгущаться, тучи. «Франция, Германия и особенно Америка — вот те грозные соперницы, которые, как я (К. Маркс) это предвидел в 1844 г., все более и более подрывают промышленную монополию Англии. Их промышленность молода, сравнительно с английской, но она растет гораздо более быстрым темпом»^{558}.

В 1871 г. полковник Дж. Чесни публикует полурассказ-полуразмышление «Битва при Доркинге». Речь шла о возможностях успеха немецкого вторжения в Англию. Книга и поднятые в ней вопросы обсуждались в парламенте, не говоря уже о более широкой публике. И хотя в следующий раз тема германского нашествия была поднята четверть века спустя в 1895 г. (публикация «Осады Портсмута»), первый удар колокола по гегемонии Великобритании прозвучал^{559}. 

Более высокие темпы промышленного развития конкурентов объяснялись тем, что в то время как Великобритания предпочитала получать гигантские прибыли от мировой торговли и экспорта капитала[59], Германия и Соединенные Штаты вкладывали ресурсы в совершение второго технологического переворота, пришедшегося на конец XIX в. В результате хронического недофинансирования английская промышленность все больше отставала от конкурентов. Особенно страдали старые, традиционные отрасли английской промышленности — угольная, текстильная, судостроительная. К началу 1920-х гг. в Англии было механизировано только 20% добычи угля, в то время как в США — 70%, многие текстильные фабрики в Англии работали на безнадежно устаревшем оборудовании 40–50-летней давности^{560}. Техническое отставание приводило к снижению конкурентоспособности английского экспорта, и как следствие к вытеснению Британии с рынков сбыта, и спаду промышленного производства.

Дж. Лондон в начале XX в. после посещения Англии размышлял о социальных последствиях этих тенденций: «Представим себе, что Германия, Япония и Соединенные Штаты захватят мировые рынки железа, угля и текстиля, — немедленно сотни тысяч английских рабочих окажутся выброшенными за борт, кое-кто из них эмигрирует за границу, но большинство бросится в другие отрасли промышленности и вызовет общее потрясение сверху донизу. Для установления равновесия на дно Бездны будут сброшены сотни тысяч новых «непригодных»…»^{561}.

Правящие круги Британии не были слепы и, видя грозящую угрозу, искали меры борьбы с ней. Уже Дизраэли высказал мысль, что решение социальных проблем лежит не только во внутренней политике государства, но и во внешней экспансии. Возвращение к политике империализма началась во времена именно его премьерства. В 1895 г. Сесиль Роде говорил журналисту Стэнду: «Я посетил вчера одно собрание безработных. Когда я послушал там дикие речи, которые были сплошным криком: «Хлеба, хлеба!» — я, идя домой и размышляя об увиденном, убедился более чем прежде в важности империализма. Мы должны завладеть новыми землями для помещения избытка населения, для приобретения новых областей сбыта товаров, производимых на фабриках и в рудниках. Империя есть вопрос желудка. Если вы не хотите гражданской войны, вы должны стать империалистами»…{562}.

Определение последнему дал английский экономист Дж. Гобсон в 1902 г. в своей книге «Империализм», в которой отмечал, что все рынки мира уже распределены между великими державами и мир нуждался в перераспределении. Гобсон утверждал, что капитализм перерос в империализм{563}. О том давлении, который испытывал мировой рынок, говорит тот факт, что с 1815 г. по 1914 г. объем совокупного экспорта стран одной только Европы вырос почти в 40 раз{564}.

Передел мира начнется с торговых войн. В начале XX в. Великобритания, владея монополией на мировую торговлю, еще оставалась верна своим принципам laise faire, свободы торговли — фритрейда, обеспечивавших ее процветание последние полвека. В то же время ее конкуренты и прежде всего Германия и США, развивая свою промышленность, ограждали внутренний рынок мощной стеной таможенных тарифов. Протекционизм скоро принес свои плоды: «При правлении императора Вильгельма II… Германия вторглась на мировой рынок, германская промышленность и торговля достигли такого расцвета, который раньше никто не мог себе вообразить, а Англия понесла огромные потери во внешнеторговой сфере. Ее торговый оборот уменьшается и в длительной перспективе, — утверждал в те годы шведский экономист Г. Кассель, — Англия не сможет удержаться без отказа от фритредерства»^{565}.

Действительно вскоре Джозеф Чемберлен предложил создать британский таможенный союз. В апреле 1902 г. «Великий Джо» заявлял: «Тарифы! В этом суть политики будущего, и ближайшего будущего»^{566}. Чемберлен предлагал ввести протекционистские меры сразу для всей Британской империи, обеспечив ее участникам льготные тарифы — преференции. Чемберлен утверждал, что эта система даст возможность английской экономике достичь нового, невиданного ранее расцвета^{567}. И Британия даже начнет движение в этом направлении. Так, некоторые законы представителя либеральной партии — Ллойд Джорджа, о коммерческом судоходстве 1906 г. и патентный закон 1907 г. оппозиция назовет «протекционизмом в голом виде»^{568}. Тем не менее, имперские преференции не были введены. Великобритания предпочла сохранить свою монополию на мировую торговлю.

Британская торговая монополия буквально затыкала кипящий котел бурного экономического роста Германии. Сотрудник русского Генерального штаба А. Вандам, как и многие другие в 1913 г. видел конфликт неизбежным из-за «тиранически господствующих на море и необычайно искусных в жизненной борьбе англичан»^{569}. Промышленность Германии производила больше, чем страна могла потребить. Но на пути к заморским колониям и рынкам Азии и Африки стояла морская империя. Не имея возможности конкурировать с Великобританией и другими европейскими колониальными империями за морями, немцы стали развивать свою экономическую экспансию в глубь материка, и прежде все в юго-восточном направлении. И здесь их интересы вплотную столкнулись с интересами России, в славянских Балканах, и турецких проливах.

[57] Речь идет о соглашении 1933 г. о долгах и кредитах Рузвельта — Литвинова.

[58] Флеминг — профессор истории университета Вандербильта в Нэшвилл (штат Теннеси).

[59] Англия в то время владела 60% мирового торгового флота. Прибыли от вывоза капитала в национальном доходе в 4 раза превышали доходы от собственной английской промышленности.