Диалог пятого среди трех из квартета: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

В действительности же подобное зияние, до всякого представления о смерти, заключено в материальности «Я есть» как неадекватности существования. И не столь важно, свяжем ли мы зияние бытия с небытием посредством «Ничто» спекулятивного мистицизма или с помощью «Танатоса» психоанализа — необходимую для нашего существования трещину это никак не ушьет. Она останется темным и теплым местом, манящим укрыться, но из удушающих лап которого хочется во что бы то ни стало вырваться. «Я тебя люблю… Я тебя тоже нет». Отсюда смертельная тоска, всегда обитающая где-то рядом с субъектом, включая моменты, когда он сам об этом не подозревает. Платон узрел в ней намек на вечность, движущую время и его истины, а с другого конца истории ту же мысль спел Леонард Коэн: «Во всем есть трещина, ведь только через неё может проникнуть свет»13. Сколь бы ни были значимы фаллические символы в истории культур и в аутопсии субъекта, напряжение его означающего воздвигнуто зиянием абсолютной раны, родовых путей, геотравмы, негативности, агрессивности, зла. Светоносный храм Аполлона в Дельфах основан на темной расщелине, источающей дурман. Тоска Платона. Жестокость де Сада. Трагический пафос Ницше. Влечение смерти.

Пустота шелушится безымянными сущностями. Они преследуют молчание ночи где-то там, за кулисами видимого и говоримого. Чешуйки несуществования, забившиеся в зазоры между бытием и небытием, безыдейная шелуха, нечто абсолютно ненужное. Аура последнего, растворяющегося в пустоте отзвука мелодии — ни нота, ни пространство, ни смысл, а нечто неуловимое, без имени и места. Или то чувство, когда повторяешь несколько раз знакомое слово, фокусируешься на его материальности, и внезапно смысл таит, оставляя безъязыкий голос. По краям этих линий расположилась дисперсия самой материальности, преломленной через объективную силу абстрактного и являющая призраков несуществования. Неорганические, в большинстве своем холодные и пассивные, не-сущности способны прорастать, если им удается пустить корни в человеческом желании. Является этот симбиоз аномалией или же напротив сама душа есть ни что иное как результат неорганического роста в органическом, но как бы то ни было, порой их связь становится неразрывной. Плоды ее творят нового человека или, возможно, монстра, чье сердце не на стороне жизни, а за абстрактной линией, в грезах несуществования — герои, друиды, святые, но также и великие разрушители, настоящие садисты.

Свести неорганический рост не-сущностей к религиозно-эзотерическому имени, будь то ангелы, духи или джины, станет еще большим косноязычием, чем попытка отождествить их с неким философским термином. Здесь требуется особое отрешенное воображение, расположившееся в зазорах несовпадения. Есть несовпадения символические, те, что неизбежно возникают между видимым и говоримым, ибо невозможно сказать всей правды. Несовпадения такого рода открывают значащую область молчания. Однако есть несовпадения иного рода, между значащим молчанием и длительностью слышимого как такового — молчание самого молчания. Отрешенному вслушиванию воображения в этот предел открываются безымянные не-сущности — не ангелы и не категории, а чистая сила абстрактного как обнаженная истина материального. Пожалуй, можно позволить себе называть их призраками, постольку поскольку они именуют несуществующее, но показывающееся, иллюзорное, но преследующее. Однако и оно весьма условно покрывает лишь ту часть безымянного, что по каким-то причинам пустила корни в желаниях людей, что научилась преследовать. В основной же своей массе не-сущности холодны и пассивны. И если разговор о первых может иметь лирический смысл в философских и художественных исследованиях, то вторые окончательно ускользают в область бессмысленного. Молчание несуществования, внемирное и нерожденное, в котором не за что зацепиться уже не только высказыванию, но самой иллюзии. Та самая, скрытая за всеми рвущими существование парадоксами, бездонная и бессознательная материальность. Быть может здесь следует прервать нашу речь? Не следует ли молчать о том, о чем невозможно говорить? Ведь нет ничего разумнее молчания о молчании, не так ли? Однако в этом самом месте стоит вспомнить одну притчу Кафки, где описаны врата, закрытые лишь потому, что мы не попробовали в них войти. Единичное существование, подчиняясь инерции общего представления, теряет себя, ведь никто не может дать тебе право быть собой. Единичное требует броска костей, доарифметического, без подсчета вероятностей и упований на повторные броски. Именно в единичном разверзается бездна.

Говорят, каждый человек — это целый мир, подразумевая тем самым, что единичное существование в своей неповторимости творит отдельные миры, а с гибелью человека целый мир разрушается. Я бы скорее согласился с обратным. Любое подлинно единичное существование производит коллапс мира.

Есть один фильм, в котором педофил выходит из тюрьмы и селится в незнакомом городе. Максимальное одиночество. Один, потому что чужой город. Один, потому что носит в себе такое прошлое, к которому никого нельзя подпускать. Один, потому что сам себя ненавидит. Разлад между персонажем и миром оказывается настолько глубоким, что мир просто исчезает. Да, герой ходит на какую-то работу, видит каких-то людей, но любое присутствие лишь подчеркивает отсутствие мира. Его одиночество разрывает мир в клочья. А есть другой фильм. В нем персонаж ничего преступного не делал, даже слишком ничего не делал — настолько, что мир, с его деловитостью и алчностью, низверг из себя этого несчастного. И вот, оказавшись на улице, не понимая зачем и почему, чистой потерянностью он тронул даже бездомных, и они нарекли его святым, поставив точку в самоотрицании мира.

Много всего есть и еще больше всего не существует. Каждое единичное существование находится в заговоре с тьмой уже/еще/никогда несуществующего. Каждое усилие письма, направленное на единичное существование, организует трансгрессивный опыт несуществования. И подобно тому, как в фантастических сюжетах мы вправе задаваться вопросом является ли телепортированный человек самим собой, — ведь его разорвало на мельчайшие частицы и затем пересобрало вновь, — так и проходя через трансгрессивный опыт несуществования не следует полагаться на единство эмпирического Я. Мне неведомо сколько призраков несуществования прошло через сингулярности моего тела за прошедшие годы и какая встреча превратит меня самого в окончательный призрак этого странного становления. Смысл имеют лишь абстрактные линии, которыми и являются единичности наших жизней и нашего письма. В противном случае мир давно уже стал бы основательным — сведенным к своему основанию, которое есть цепь спонтанных событий — такой мир захлопнется и погребетнас всех в черном ящике своей ничтожности. А значит он должен непрерывно коллапсировать новыми единичностями, должен вскрываться все новыми росчерками свободных абстракций, высвобождающими трагическое единство нашего несуществования.

«Sentimus, experimurque nos aeternos esse»14

_____________________

Telegram:  @maxchirov

Email:  dialog@maxchirov.ru

[13] There is a crack, a crack in everything

[14] «Чувствуем и внутреннее осознаем, что мы вечны». Бенедикт Спиноза, «Этика».