Я барахтался во мраке, размахивая руками, будто дайвер в море нефти. Сыпал проклятиями. Руками то и дело задевал стены, косяки, людей. Один раз даже забрел в какую-то палату, освещенную бледным светом луны.
Увидел старика с перевязанной головой и острым, как бритва, носом, старик качал головой, словно шизофреник, и протягивал руки в мою сторону. Я выскочил из палаты и бросился прочь.
Задыхаясь, пробежал по коридору, но вдруг наткнулся на кого-то. Потерял равновесие, сжал тело в объятиях и плавно, как в замедленной съемке, опустился на пол. В этот момент зажегся свет, в неоновых лампах что-то затрещало, будто вода попала в кипящее масло. После долгого пребывания в кромешной тьме свет ослепил меня. Я лежал на полу, сжимая в объятиях слабое тело, и бормотал: «Извините, простите, извините, извините, хорошо, что свет дали, хорошо».
Потом вдруг понял, кто этот человек, который обнимает меня за шею.
Это была Эмма.
Она проснулась и теперь лежала рядом со мной, на полу. В сознании. И смотрела на меня, не видя.
– Боже, боже мой! – сказал я или подумал, что говорю. Из вены, куда еще несколько минут назад была вставлена капельница, текла струйка крови. Под белой прозрачной тканью халата виднелись линии ее тела, которое даже сейчас оставалось гибким и притягательным.
– Эмма Эмма Эмма!
Я плохо помню, что было дальше. Кажется, медсестры помогли нам подняться, отвели в палату 67 и позаботились об Эмме.
Удивительно, как быстро темнота может превратиться в простое воспоминание.
Ночь. В ночи.
Эмма пришла в сознание, несмотря на все прогнозы врачей. Но ночь для нее еще не закончилась.
Отек надавил на какие-то зоны мозга, вроде бы на центр зрения. Точно не могу сказать. Эмма ничего не видела. И не очень четко произносила слова.
Она прожила еще полтора месяца.
Я успел сказать ей то, чего никогда не говорил. О том дне, когда она играла в петанк, а черный свитер развевался вокруг ее талии, как маленький торнадо. Она была такая трогательная, и этот образ отпечатался у меня в памяти ярче всех остальных. Она улыбнулась
Я сказал ей, что люблю ее. Я говорил это и раньше, но в тот раз признание получилось особенным, потому что при прощании все наши чувства обостряются до предела.
Она умерла через несколько дней, утром. Когда взошло странное оранжевое солнце.
Все могло сложиться иначе, я повторяю себе это каждый день. Все должно было сложиться иначе.
Но иногда говорю, – наверное, хорошо, что все так получилось.
Мне сразу становится стыдно за эти слова, и я начинаю плакать, проклиная себя. Тогда я выхожу на балкон, закуриваю сигарету и надеюсь, что наступит новая ночь в ночи, чтобы понять, как жить дальше.
Иногда мне вспоминается тот день, когда отключили свет.
Та медсестра – высокая, нескладная, нереальная.
Никто в отделении ее никогда не видел.
Может быть, и я тоже.
Ньямби (Переход)
– Просто это несправедливо! Так не должно быть! Наши мужчины, итальянцы, надрываются, чтобы прокормить свои семьи, чтобы свести концы с концами, а эти приезжают сюда и… – оратор возмущенно выдохнул в микрофон, а потом ткнул пальцем в сторону обшарпанных стен старого отеля «Жаворонок».
Стоявшие рядом с ним люди размахивали флагами и смотрели на окружающих, как на врагов.
У некоторых – бритые головы, на шеях повязаны шарфы «Дома Паунда»[2].
Были здесь и журналисты, и несколько полицейских.
Из окон заброшенной гостиницы на улицу с опаской выглядывали темнокожие парни, чьи лица при дневном свете казались графитовыми масками.
[2] CasaPound Italy («Дом Паунда») – неофашистский общественный центр в Риме.