— Ну расскажи, расскажи! — взмолилась Люба, хватаясь за рукав торговца.
— От-вя-жис-с-сь! — отчеканил он, пытаясь вырвать руку, но девушка никак не отставала. — Эй, кардиец! Ну-ка, скажи ей!
— Хрмпф… — только и вздохнул тот.
А у Любы было оружие пострашнее. Она подмигнула вечно крутящейся рядом с ней Ниле, и та схватилась за второй рукав Цуйгота, упрашивая его вместе с подругой:
— Ну пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста!
— Ла-а-адно, ладно! Все, сидеть ровно, слушать! — недовольно буркнул он, сдаваясь под напором уже двух молодых девчушек. — Это Темиль, моя родина. Самое красивое место в Шестилунье. Там все покрыто морями, а города стоят на шляпках огромных окаменевших грибов.
— А почему там такие тучи? — Люба склонила голову набок.
Ниля же, в своей привычной манере, устроилась у нее на коленях — девочка быстро смекнула, что у странной темноволосой девушки из другого мира есть необычный рефлекс, и если вот так лечь ей на колени, то она начинает тебя гладить. Так было и сейчас — рука Любы ласково легла на макушку шуррки, мягко ее поглаживая.
— Сезон такой. Лето… — мечтательно произнес Цуйгот. — Самая красота. Ливень льет, не переставая, два месяца подряд. То вниз, то вверх, то вниз, то вверх… И молнии, какие там грозы! Это не жалкие дождики здесь, на Шуррахе. Там гроза разрывает небо в клочья, на мгновение становится даже светлее, чем днем.
— Подожди, вверх? Дождь идет вверх? — Люба удивленно подняла бровь. — То есть… Все начинает вверх подниматься?
— Нет, только дождь. Ты чем слушаешь?
— Но как это…
— Цыц! Я сказал, если слушаешь, то молча. Так вот… Самая красота — под водой. Там, на дне, я еще мальчишкой с друзьями исследовал целые коралловые горы, уходящие в бездонную пучину на целые речи. Они все изрезаны пещерами, в которых гнездятся морские твари, самые-самые разные. Есть совсем маленькие, рыбки-альбиохии с мерцающим в темноте брюшком, а есть огромные змеи-тайнаги, которых отлавливают и используют как ездовых животных. Там… Красиво там, ничего не скажешь.
Чем больше он говорил, тем пространнее, задумчивее становился его взгляд. Горизонтальные зрачки расширялись все сильнее, жаболюд неотрывно смотрел теперь уже на огонь, поджав губы. Тоска по дому невыносимой тяжестью наполняла его медленно бьющееся сердце. И вдруг, глаза снова остекленели, зрачки вмиг сузились. Он нахмурился и хлопнул в перепончатые ладони:
— Так, все! Спать всем, быстро!