Жестокая память. Нацистский рейх в восприятии немцев второй половины XX и начала XXI века: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Дальновидные деятели культуры предупреждали об опасности такого подхода. Бертольт Брехт пришел к следующему заключению: «Мы чересчур быстро, стремясь двигаться в будущее, повернулись спиной к прошлому. Но будущее будет зависеть от расчета с прошлым»[235]. Кто-то сказал при Арнольде Цвейге стандартную фразу о том, что с преодолением прошлого в ГДР «все в полном порядке». Цвейг в сердцах воскликнул: ««На самом деле оно не преодолено. Оно выблевано»[236].

В 1937 г. на горе Эттерсберг, в 8 км от Веймара, был сооружен концентрационный лагерь Бухенвальд. Цинизм нацистов выразился в том, что концлагерь создали на месте рощи, дубы и буки которой не раз привлекали сюда Иоганна Вольфганга Гёте[237]. 14 августа был повешен первый заключенный Бухенвальда — рабочий из Альтоны, 23-летний Герман Кемпек. В феврале 1938 г. в так называемом бункере лагерной администрацией созданы камера пыток и помещение для расстрелов. С лета 1940 начал работу крематорий. В сентябре 1941 г. вблизи лагеря расстреляны первые советские военнопленные. По приблизительным подсчетам, эсэсовцами здесь было уничтожено около 8 тысяч бойцов и командиров Красной армии. Начиная с января 1942 г. проводились медицинские опыты над узниками. Недалеко от Бухенвальда строился подземный рабочий лагерь Дора, в котором изготовлялись ракеты фау-2. Из 238 380 заключенных, прошедших через Бухенвальд со дня его основания, 56 549 умерли или были убиты.

11 апреля 1945 г., когда к территории лагеря приблизились американские войска, в Бухенвальде произошло вооруженное выступление заключенных, которые передали в радиоэфир сигнал SOS. Когда американские танки подошли к лагерю, он находился в руках политических узников, прежде всего коммунистов во главе с Интернациональным лагерным комитетом[238].

19 апреля там, где ранее находился лагерный аппельплац, был открыт временный, сооруженный из дерева, памятник жертвам Бухенвальда. Состоялось торжественное шествие 20 тысяч бывших Заключенных, к памятнику были возложены многочисленные венки из еловых ветвей. Тогда же была принята широко известная впоследствии клятва выживших мучеников Бухенвальда: «Наш лозунг — окончательный разгром нацизма. Наш идеал — строительство нового общества, общества мира и свободы»[239].

Освобожденные узники настойчиво призывали сохранить память о лагере смерти. Одно из таких требований относится к июлю 1945 г.: «Концлагерь должен быть сохранен в неприкосновенности — как вечное предупреждение всем нациям. Таково желание бывших заключенных»[240]. Однако в августе 1945 г. по приказу советской военной администрации начал действовать «спецлагерь НКВД № 2». В тех же бараках и за той же колючей проволокой находились теперь пособники нацистов, немцы, не прошедшие процедуру денацификации или подозреваемые в преступлениях против Красной армии. Такой была обычная практика оккупационных властей: в американской зоне действовал аналогичный лагерь на территории Дахау. Спецлагерь на горе Эттерсберг просуществовал до апреля 1950 г. Через него прошли около 28 тысяч немецких граждан, около 7 тысяч из них умерли. Их могилы смешались с могилами заключенных нацистского лагеря. Митинги, организованные в честь освобождения Бухенвальда, проходили, как правило, в Веймаре. Там же усилиями Объединения лиц, преследовавшихся при нацизме было сооружено несколько временных памятников.

В декабре 1949 г. земельная организация ОДНИ Тюрингии обратилась к премьер-министру ГДР Отто Гротеволю с просьбой выделить средства для строительства памятника и музейного центра на горе Эттерсберг, который «должен приобрести международное значение». 4 апреля 1950 г. правительство республики приняло соответствующее решение — с учетом предстоящей ликвидации советского спецлагеря. В сентябре 1951 г. в рамках ОЛНП образовалась «комиссия по планированию мемориалов»[241]. 2 ноября Гротеволю были переданы сформулированные комиссией предложения о создании мемориальных центров в Бухенвальде, Равенсбрюке, Заксенхаузене[242].

Едва начатая работа была остановлена в связи с тотальным сносом бараков, сторожевых вышек и заравниванием могильных рвов, а в большей степени в связи с арестами или снятием с партийных и государственных постов бывших активистов антифашистского подполья Бухенвальда. Были осуждены к разным срокам тюремного заключения участники бухенвальдского подполья коммунисты Эрнст Буссе и Гарри Кун. Под следствием долгое время находились бывший председатель Интернационального лагерного комитета Вальтер Бартель, его соратник Роберт Зиверт. Партийное руководство явно опасалось их смелости и самостоятельности. Имя Бартеля исчезло из музейной экспозиции[243]. В стойкости и мужестве профессора Бартеля я смог убедиться, будучи его аспирантом в Берлинском университете имени Гумбольдта[244].

В феврале — марте 1953 г. по решению ЦК СЕПГ было распущено Объединение лиц, преследовавшихся при нацизме, а его функции переданы Комитету участников Сопротивления, не имевшему ни внятных полномочий, ни индивидуального членства. Возможности реализации инициатив ветеранов-антифашистов были резко ограничены.

23 июля 1953 г. ЦК СЕПГ принял решение о создании постоянной музейной экспозиции на территории бывшего концлагеря по примеру уже действующих мемориальных центров в Освенциме (Польша) и Терезиенштадте (Чехословакия). Экспозицию следовало посвятить не истории Бухенвальда, но исключительно «антифашистскому движению Сопротивления и борьбе Эрнста Тельмана», деятельности КПГ как «руководящей силы Сопротивления»[245]. 18 августа 1954 г. на горе Эттерсберг, в уцелевшем крематории, в бывшем пищеблоке и в зданиях, примыкавших к лагерным воротам, была торжественно открыта экспозиция, посвященная почти исключительно деятельности Тельмана и истории КПГ в 1918–1945 гг. Бухенвальд, согласно официальной версии, должен был стать символом памяти о мученичестве коммунистов и о застреленном во дворе крематория 18 августа 1944 г. вожде КПГ[246].

Руководство ГДР заботила не столько память о концлагере, сколько использование этой памяти для пропагандистского самоутверждения и противостояния тому, что именовалось «фашизацией Западной Германии»[247]. Число посетителей музейного центра в Бухенвальде неуклонно росло: в 1955 г. их число составило 174 585, в 1957 г. — 179 845, из них 4700 граждан ФРГ и 27 450 иностранцев[248].

14 декабря 1951 г. правительство ГДР объявило конкурс на проект сооружения мемориального комплекса на горе Эттерсберг[249] и председателем жюри назначило премьер-министра Отто Гротеволя. Предложения бывших узников Бухенвальда о привлечении к участию в конкурсе иностранных деятелей искусства были отвергнуты[250]. В ходе обсуждения представленных проектов не раз высказывались мнения, далеко выходившие за рамки эстетических требований и предписанных сверху стандартно-избирательных представлений о том, что необходимо помнить, а что позабыть. Участник антигитлеровского подполья католический священник Карл Фишер резко возражал против уничтожения подлинных свидетельств нацистского варварства. «Было бы куда лучше, — писал он, — сохранить эти памятники варварства, чтобы не исчезла разделительная черта между нами и прежними сторонниками нацизма»[251]. Известный функционер СЕПГ Вильгельм Гирнус, бывший узник Заксенхаузена, внесший значительный вклад в культурное развитие ГДР, явно вопреки официальной линии партии протестовал против того, чтобы памятник был посвящен исключительно памяти героев-антифашистов: «Типично германская ситуация состояла в том, что немецкий народ не боролся против фашизма»[252]. На сохранении бараков, которые еще не были снесены, настаивали приезжавшие в ГДР из стран Западной Европы бывшие узники лагеря[253]. Но воля партийного руководства оставалась неизменной: «Всё разрушить, поставить под охрану, посадить деревья»[254].

28 марта 1952 г. были объявлены победители первого этапа конкурса: коллектив, в который вошли скульптор Фриц Кремер, поэт и драматург Бертольт Брехт и архитектор Рейнгольд Лингнер, а также группа молодых зодчих (именовавшая себя «бригадой имени Макаренко»)[255]. Был объявлен сбор добровольных пожертвований на сооружение мемориала. В течение 6 лет на горе Эттерсберг шли масштабные строительные работы. Первоначальный проект мемориального комплекса несколько раз менялся — преимущественно по идеологическим соображениям. Состав скульптурной группы, в которую первоначально входили 5 фигур, был увеличен до 11. И хотя в композицию были включены изображения «циника» и «сомневающегося», остальные изваяния должны были отражать предписанную сверху победу немецкого Сопротивления над нацистской диктатурой: «несущий знамя», «присягающий», «узник с винтовкой в руках»… Впоследствии выдающийся мастер горько сожалел, что его работа несла в себе черты политической ангажированности[256]. И все же Бухенвальдский мемориал и особенно сам памятник в определенной степени следовали традициям немецкого экспрессионизма и не во всем соответствовали тогдашним советским канонам. Авторам проекта и строителям мемориального комплекса, несомненно, удалось добиться единства архитектурного и скульптурного решений[257].

Никогда не забуду, как (по приглашению на время «прощенного» властью Вальтера Бартеля) пройдя сквозь лагерные ворота с издевательской надписью Jedem das Seine («Каждому свое»), я шел вдоль семи пилонов с барельефами из истории Бухенвальда, на каждом из которых поэтические семистрочия Иоганнеса Бехера. (Первоначально автором надписей должен был стать Бертольт Брехт, но этому помешали его болезнь и смерть.) Далее мой путь лежал мимо трех огромных воронок — братских захоронений, через «улицу наций», мимо восемнадцати стел с названиями стран, чьи граждане погребены в этих могилах. И далее — вверх по лестнице к бронзовой скульптурной группе Фрица Кремера, резко выделяющейся на фоне башни с колоколом, о котором сложена песня Вано Мурадели на слова Александра Соболева:

Отто Гротеволь, выступая на открытии мемориала, сказал: «День 14 сентября должен стать не только днем памяти о времени преступной нацистской диктатуры, не только днем памяти о наших павших героях, но он должен стать днем предостережения. Наш долг — не прекращать борьбу против бесчеловечности, пока не будут навсегда устранены любые формы фашизма во всем мире»[258]. И та же законная гордость прозвучала в словах Александра Абуша: «Только в таком государстве, как наше, могут быть сооружены памятники, посвященные чести и славе павших героев и миллионов жертв гитлеризма»[259].

Музейный комплекс в Бухенвальде, явившийся воплощением антифашистского гуманного импульса, который отнюдь не сводился к девальвированной традиции, директивам сверху, стал первым на территории послевоенной Германии памятником жертвам и героям ушедшей эпохи. Ганс Моммзен сказал о том, о чем на берегах Рейна не принято было говорить: «В ФРГ вообще бы не сумели открыть соответствующие экспозиции, если бы, к счастью, этого не сделала ГДР. Именно после этого западные немцы начали обустраивать Берген-Бельзен и Дахау»[260].

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

«СЛОМЛЕНО ГЛУХОЕ И ДОЛГОЕ МОЛЧАНИЕ»

Начало 1960-х гг. было для Федеративной Республики вполне благополучным. И все-таки время от времени прорывалась тревога. Надежно ли все это? Мыслящих людей беспокоила нараставшая активность неонацистов — людей, выступавших против самой идеи преодоления коричневого прошлого, принявших, как писал Генрих Бёлль, «причастие буйвола». С 1964 г. неонаци располагали организационным центром — Национал-демократической партией (НДП), которая проиграла выборы в бундестаг, но прорвалась в ландтаги нескольких федеральных земель.

Кто отдавал свои голоса НДП? «Эти граждане Федеративной Республики, — писал еженедельник «Der Spiegel», — составляют меньшинство, националистическую накипь, какая встречается и в других странах. Однако аргумент, что-де у каждого народа имеются отсталые люди, застывшие на первобытной стадии развития, не исключает для Германии возможности, что такое меньшинство может стать критической массой, которая вызовет цепную реакцию… НДП — не проблема. Немцы, которые за нее голосуют, — вот проблема»[262].

Шла «холодная амнистия» нацистских преступников. В 1966 г. канцлером ФРГ стал христианский демократ, бывший член нацистской партии Курт Георг Кизингер. Правительство обнародовало проекты авторитарных антиконституционных законов о чрезвычайном положении. Ущемлялась свобода печати. Правительство упрямо заявляло о непризнании послевоенной границы с Польшей по Одеру и Западной Нейсе, неоднократно требовало передать ФРГ американское ядерное оружие, не желало устанавливать нормальных отношений с ГДР. Возникла реальная опасность забвения уроков коричневого прошлого.

О трагедии Холокоста немцам напомнил в 1961–1962 гг. процесс нацистского преступника Эйхмана, возглавлявшего специальный отдел гестапо, который занимался «окончательным решением» еврейского вопроса. Израильский суд приговорил Эйхмана к смертной казни. Но внимание общества было привлечено не только к Эйхману, но и к его сообщникам, оставшимся на свободе. Газета «Frankfurter Rundschau» предупреждала: «Эйхманов было много»[263]. Консервативный «Rheinischer Merkur» не мог не признать: «Тысячи преступников за письменным столом, о которых Эйхман знает куда больше, чем мы, смогли уйти от ответственности. Поэтому процесс Эйхмана — это не конец, это начало очищения»[264]. Еженедельник «Die Zeit» призывал: «Все мы — хотим мы этого или нет — должны извлекать уроки из дела Эйхмана. И, конечно, мы не хотим этого. Конечно, мы стремимся к тому, чтобы постыдное прошлое было бы, наконец, похоронено»[265].

Об этом прошлом напомнил открывшийся после долгих проволочек суд над охранниками лагеря смерти Освенцим. Процесс начался 20 декабря 1963 г. в старинном здании городской ратуши Франкфурта-на-Майне. На скамье подсудимых находилось 22 преступника (все, кроме одного, офицеры или унтер-офицеры СС). Подготовка к суду продолжалась около 5 лет. Процесс шел ровно 20 месяцев. До 20 августа 1965 г. было проведено 182 судебных заседания, допрошено 359 свидетелей — граждан 19 государств[266]. Это был самый крупный из проводившихся в ФРГ процессов нацистских преступников, неразрывно связанных с именем Фрица Бауэра (1903–1968) — убежденного борца против гитлеризма, выдающегося юриста, узника нацистских концлагерей в 1933–1936 гг., политического эмигранта, а с 1956 г. — генерального прокурора земли Гессен[267].

В 1952 г. он защищал от обвинений в предательстве и измене бывших военнослужащих вермахта, причастных к заговору 20 июля. По его инициативе в 1959 г. было начато дело нацистского врача-преступника Хайде, повинного в умерщвлении тысяч психически больных немецких граждан. В 1961 г. Бауэр пытался — безуспешно! — возбудить уголовное дело против нацистского преступника Глобке, ставшего ближайшим сотрудником Аденауэра. Вопреки всем трудностям Бауэр добился решения верховного суда ФРГ о начале расследования преступлений находившихся на свободе палачей Освенцима, что открыло дорогу Франкфуртскому процессу 1963–1965 гг.

Социал-демократ, антифашист, еврей, политический эмигрант, друг Вилли Брандта, он был белой вороной в среде западногерманских судей и прокуроров, большей частью начинавших свою карьеру в Третьем рейхе и неразрывно связанных с нацистской идеологией и практикой. В 1944 г. Бауэр надеялся на то, что будущие процессы нацистских преступников «должны открыть немецкому народу глаза на то, что произошло, и внушить ему нормы поведения». Уже тогда, в эмиграции, Фриц Бауэр настаивал на том, чтобы немцы были при этом «не только внимательными слушателями или прилежными учениками» союзников-победителей, но — людьми, «отбросившими меч войны и взявшими в руки меч правосудия»[268]. И позднее он неустанно предупреждал: «Убийцы среди нас!»

В октябре 1960 г. Бауэр выступил с лекцией перед представителями западногерманской молодежи. Генеральный прокурор открыто и честно признал, что в ФРГ проблемы нацистских преступлений «обсуждаются редко или недостаточно», что в стране существует крайне опасная боязнь «неудобных вопросов», а в исторической науке преобладают «дешевые и малоубедительные интерпретации» национал-социализма. Бауэр предостерегал от существующей в Западной Германии крайне опасной возможности «возвращения прошлого» и обвинял в этом, в частности, юристов, которые немало сделали для замалчивания злодеяний гитлеровцев. Он призывал молодое поколение «постигнуть весь ужас прошлого», «стремиться к познанию правды», выступать против любых проявлений «обмана или самообмана», но предупреждал, что выполнение этой задачи потребует «гражданского мужества перед лицом власть имущих, что нередко труднее, чем храбрость в боях с противником». Лекция была прочитана с большим успехом, ее текст был несколько раз издан отдельной брошюрой, но по требованию «вечно вчерашних» было запрещено распространять выступление Бауэра в учебных заведениях нескольких федеральных земель. Однако генеральный прокурор продолжал выполнять ту благородную задачу, которая являлась целью всей его жизни: «Преодоление нашего прошлого означает суд над нами самими, суд над опасными тенденциями в нашей истории, суд над всем, что было в ней антигуманного. Это одновременно — обращение к подлинно человеческим ценностям в прошлом и настоящем»[269]. Продолжая эту мысль, Бауэр позднее писал о том, что «преодоление прошлого есть горькое лекарство», что западным немцам необходима «новая педагогика человечности»[270]. «Я уверен, — говорил он в одном из последних публичных выступлений, — ничто не ушло в прошлое, все это еще остается настоящим и может стать будущим»[271].

Через несколько дней после смерти Бауэра еженедельник «Die Zeit» назвал его «Дон Кихотом в прокурорской мантии», «бесстрашным борцом за прогресс и просвещение, одиноким среди мрачных коридоров западногерманской юстиции»[272]. Его имя было надолго забыто. Но в 1992 г. во Франкфурте-на-Майне был основан Институт имени Фрица Бауэра, и его тогдашний молодой директор — историк и публицист Ханно Лёви рассказывал мне об этом необычном человеке, о том, что делается ныне для осуществления его заветов…

Бауэр, ведавший подготовкой документальных материалов, обвиняющих палачей Освенцима, заявил на международной пресс-конференции в августе 1963 г., накануне первого заседания суда: «Этот процесс должен стать для нас предостережением и уроком. Он должен показать всему миру, что новая Германия, германская демократия способны защитить достоинство каждого человека»[273]. Значение франкфуртского суда, подчеркивал западногерманский юрист Герберт Егер, состояло «не только в осуществлении правосудия, но и в просвещении широких кругов населения»[274]. По мнению Норберта Фрая, процесс явился «первым результатом перемен в сфере преодоления политического прошлого» [275]. По словам журналиста Бернда Наумана, через два десятилетия после окончания войны многие немцы неожиданно узнали, что Освенцим «не находится где-то там, в далекой Польше», но его жертвы и его палачи представляют неотъемлемую часть западногерманской действительности. Репортаж заканчивался вопросом: «Почему эти вполне респектабельные граждане участвовали в варварских акциях, а после войны вновь превратились в самых обычных бюргеров?»[276].

Немецкий писатель Петер Вайс, автор антифашистской трилогии «Эстетика Сопротивления», писал о воскрешенном процессом освенцимском аде: «Это место, для которого я был предназначен и которого я избежал. Я был связан с ним лишь тем, что мое имя значилось в списке тех, кто должен был быть переселен туда навсегда… Живой, который сюда пришел, пришел из другого мира, он не знает ничего, кроме цифр, письменных отчетов, свидетельских показаний, они часть его жизни, его бремя, но постичь он способен лишь то, что сам испытал. Только если его самого оторвут от письменного стола и закуют в кандалы, станут топтать и хлестать кнутом, он узнает, каково это. Только если он был вместе с теми, кого сгоняли, избивали, грузили на возы, он знает, каково это»[277].

После процесса слово «Освенцим» стало, как отмечал Ганс Моммзен, «шифром нацистской политики, взятой в целом»[278]. «Но было бы утопией ожидать, — писал влиятельный журналист Эрих Куби, — что западногерманская публика не попытается вытеснить из памяти этот процесс, по примеру того, как она уже сумела позабыть обо всем, что ей неприятно». «Не закрывай глаза, — продолжал Куби, обращаясь к рядовому гражданину ФРГ, — это происходит с тобой, в твоем присутствии, хотя ты и не сыпал порошок “циклон-Б” сквозь отверстия в потолках газовых камер, но ты допустил это, ты считал нормальным, что часть твоих сограждан была изъята из общества и уничтожена»[279].

На скамье подсудимых находились исполнители, а главные палачи («убийцы за письменным столом») оказались вне поля действия юстиции ФРГ. Суд наотрез отказался заслушать эксперта из ГДР — выдающегося историка и экономиста Юргена Кучинского, поскольку в его заключение речь шла о ведущей роли концерна «ИГ Фарбен» в организации концлагеря Освенцим, в извлечении баснословных прибылей, основанных на рабском труде и гибели сотен тысяч заключенных. Архивные документы, представленные Кучинским, были названы «коммунистической подделкой». Понадобились незаурядные усилия Фрица Бауэра, чтобы суд согласился пригласить в качестве свидетелей бывших узников Освенцима — граждан Советского Союза и Польши. Западногерманская фемида была весьма снисходительной к подсудимым. Обескураженные журналисты подсчитали: за одно убийство полагалось десять минут тюрьмы[280].

Все же суд на какое-то время всколыхнул общественность, напомнил об ужасах фашистского режима. Однако к шоковому воздействию процесса в ФРГ достаточно быстро привыкли. Неутешительной была статистика опросов об отношении к суду. Оказалось (к середине 1964 г.), что 40 % опрошенных не хотели слышать о процессе, 39 % полагали, что надо скорее забыть о нацистских преступлениях[281]. Вряд ли случайным было и то, что двадцатую годовщину разгрома фашизма бундестаг отметил очередной амнистией гитлеровских преступников, замаскированной под закон об исчислении срока давности уголовных деяний. Позднее закон 1965 г. был осужден Генеральной Ассамблеей ООН.

[235] Brecht B. Schriften zur Literatur und Kunst. Bd. 2. Berlin, 1966. S. 355.

[236] Цит. по: Keßler M. Die SED und die Juden — zwischen Repression und Toleranz. Politische Entwicklungen bis 1967. Berlin, 1995. S. 142.

[237] Эккерман И. П. Разговоры с Гете в последние годы его жизни. М., 1981. С. 341–345.

[238] Подробнее см: Бухенвальд. Документы и сообщения. М., 1962.

[239] Buchenwälder Nachrichten Nr. 1 (14. April 1945) — Nr. 28 (16. Mai 1945). Weimar-Buchenwald, 1983. S. 6, 31.

[240] Knigge V. Zur Entstehungsgeschichte der nationalen Mahn- uns Gedenkstätte Buchewald//Von der Erneuerungzum Monument. Die Entstehungsgeschichte der nationalen Mahn- uns Gedenkstätte Sachsenhausen. Berlin, 1996. S. 102.

[241] Knigge V. Opfer, Tat, Aufstieg. Vom Konzentrationslager Buchenwald zur Nationalen Mahn- und Gedenkstätte der DDR. Leipzig, 1997. S. 35.

[242] Ibid. S. 83–85.

[243] Ibid. S. 48.

[244] О жизни и творчестве Вальтера Бартеля см.: Zeitgeschichtsforschung in der DDR. Walter Bartel (1904–1992). Ein bedrohtes Leben. Beiträge zum 100. Geburtstag von Walter Bartel. Potsdam, 2005.

[245] Overesch M. Buchenwald und die DDR oder Die Suche nach Selbstlegitimation. Göttingen, 1995. S. 294, 309.

[246] Knigge V. Opfer, Tat, Aufstieg. S. 44.

[247] Neues Deutschland. 14.08.1954.

[248] Overesch M. Op. cit. S. 314–315.

[249] Knigge V. Zur Entstehungsgeschichte der nationalen Mahn- und Gedenkstätte Buchewald. S. 106.

[250] Knigge V. Opfer, Tat, Aufstieg. S. 53.

[251] Ibid. S. 55.

[252] Neues Deutschland. 02.07.1952.

[253] Knigge V. Opfer, Tat, Aufstieg. S. 40–41.

[254] Ibid. S. 36.

[255] Ibid. S. 58–59.

[256] Ibid. S. 94.

[257] Детальное описание мемориального комплекса см.: Das Buchenwald-Denkmal. Dresden, 1960.

[258] Neues Deutschland. 15.09.1958.

[259] Цит. по: Overesch M. Op. cit. S. 317.

[260] Цит. по: Reichel P. Politik mit der Erinnerung. Gedächtnisorte im Streit um die nationalsozialistische Vergangenheit. Frankfurt а. M., 1995. S. 169.

[262] Der Spiegel. 1966. H. 49. S. 52.

[263] Süddeutsche Zeitung. 09.11.- 07.12.1960.

[264] Rheinischer Merkur. 24.12.1960.

[265] Die Zeit. 17.03.1961. См. также: Krause P. Der Eichmann-Prozeß in der deutschen Presse. Frankfurt a. M., 2002.

[266] О ходе и результатах Франкфуртского процесса см.: «Gerichtstag halten über sich selbst…». Geschichte und Wirkung des ersten Frankfurter Auschwitz — Prozesses. Frankfurt a. M., 2001.

[267] Подробное жизнеописание Ф. Бауэра см.: Wojak I. Fritz Bauer 1903–1968. Eine Biographie. München, 2009.

[268] Bauer F. Die Kriegsverbrecher vor Gericht. Zürich, 1945. S. 211.

[269] Bauer F. Die Wurzeln der faschistischen und nationalsozialistischen Handelns. Frankfurt a. M., 1965. S. 11, 35, 38, 66.

[270] Bauer F. Die Humanität der Rechtsordnung. Ausgewählte Schriften. Frankfurt a. M., 1998. S. 85–86.

[271] Bauer F. Rechtliche und politische Aspekte der NS-Verbrecherprozesse. Mainz, 1968. S. 24.

[272] Die Zeit. 12.07.1968.

[273] Werle G., Wandres T. Auschwitz vor Gericht. Völkermord und bundesdeutsche Justiz. München, 1995. S. 43.

[274] Jäger H. Verbrechen unter totalitären Herrschaft. Studien zur nationalsozialistischen Gewaltkriminalität. Frankfurt a. M., 1982. S. 13.

[275] Frei N. Der Frankfurter Auschwitz-Prozeß und die deutsche Zeitgeschichtsforschung // Auschwitz: Geschichte, Rezeption und Wirkung. Frankfurt a. M., 1996. S. 126.

[276] Frankfurter Allgemeine Zeitung. 19.08.1995.

[277] Weiss P. Meine Ortschaft // Atlas, zusammengestellt von deutschen Autoren. Berlin, 1979. S. 28–32.

[278] Mommsen H. Aufarbeitung und Verdrängung des Dritten Reiches im westdeutschen Geschichtsbewußtsein // Gewerkschaftliche Monatshefte. 1987. H.3. S. 130.

[279] Vorwort // Auschwitz — ein Prozeß Geschichte, Fragen, Wirkungen. Köln, 1994. S. 5–7, 9.

[280] Der Spiegel. 1961. H. 51. S. 38.

[281] Christ und Welt. 27.03.1964.