— Приехали. Слезай! — обернувшись, приказал Пётр. Она неуклюже соскользнула с сиденья.
Он перекинул ногу и встал возле неё, поставив мотоцикл на подножку. Молча внимательно посмотрел в лицо. Глаза его как будто просветлели и стали какими-то внимательными и строгими. Он потянулся ей за голову и развязал коричневый в тон платью бант.
— Этот цвет тебе не идёт, лапуля. — Он расплетал волосы, пока они не вытянулись во всю почти до пояса длину, сохраняя на себе особенности причёски. Он разгрёб их пальцами и вдруг, захватив прядь на затылке, наклонился и припал к губам. Щетина колола и царапала нежную кожу губ и щёк. Голова кружилась сильнее, чем от вина. Его язык душил, рука больно мусолила волосы. Вторая рука грубо смяла грудь. Потом отпустила. Громыхнула пряжка. Девочка словно бы и не понимала, что с ней происходит. Пётр оторвался от неё, чтобы тут же развернуть к себе спиной и перегнуть через сиденье мотоцикла, снова схватив за волосы. Люська и пикнуть не успела, как её подол взметнулся вверх, трусы были сдёрнуты вниз, а ноги раздвинуты грубой рукой, насколько позволяли трусы.
— Лежи, — тихо приказал он и, отпустив её, зашуршал и защёлкал чем-то.
Девушка покорно выполняла его требования. Лежа на весьма шаткой опоре, она наблюдала, как божья коровка ползёт по травинке, свежей и тоненькой. Как только он покончил с вознёй, глаза и рот девочки широко распахнулись от распирающей боли. Из груди вырвался сдавленный всхлип. Она не могла ни вдохнуть, ни выдохнуть, ни даже крикнуть. Его тело навалилось на неё, рука зажала и без того безмолвный рот. Она услышала почти у самого уха злобные слова:
— Сука… сука… сука… сука…
Каждое слово сопровождалось ударом вглубь неё, словно прибивавшим её к мотоциклу. При этом пряжка больно вреза́лась ей в ляжку. Когда Люська привыкла к новому для неё положению, она непроизвольно стала защищаться. Тело обезопасить она уже не могла, поэтому обороняла психику. Она представила, что сзади неё сейчас мальчик, с которым, пожалуй, она хотела бы пройти этот трудный первый опыт. Она представила себе Женьку Палашова и начала тихонько повторять его имя Петру в ладонь, словно заговаривая саму себя. И вдруг рот её был освобождён, и она услышала свой надорванный болью голос:
— Женька… Женька… Женька…
Удары усилились, но чужой мерзкий голос замолчал. Заходящимся от боли голосом она наколдовала себе хоть какое-то облегчение.
Когда, наконец, всё закончилось, Люське было уже почти хорошо и почти всё равно. Чужой отвратительный мужик ещё прижимал её к мотоциклу, но она его почти не ощущала. Вся её жизнь сейчас вертелась вокруг того места, где соединяются ноги. Там сливались воедино пульсация, жжение, боль и сладость.
Наконец мужчина освободил её. Довольно ухмыляясь, он приподнял подол платья и стёр почти застывшую кровь с её ляжки тыльной стороной ладони. Он не обнял её, не поцеловал, а только спросил:
— Женька — это кто?
— Это мой парень, — соврала Люська.
— А я думал, твой парень — это я. Что мамаша не знает, что у тебя есть парень?
— Не успела рассказать. А сука — это кто?
— Да есть одна… Да все вы суки!
— Понятно, — заключила растерзанная Люська, подтягивая трусы.
Её несостоявшийся кавалер стянул с себя презерватив и бросил на землю.
— Вряд ли ты теперь этому Женьке понадобишься, — изрёк Пётр, застёгивая штаны и ремень. — Зачем ему сучка драная?
— Что же ты залез на драную сучку?
— Так это ж я тебя и отодрал, глупая! Была бы моя воля, я бы вас всех отодрал.
Он сплюнул на землю и взял Люсю за подбородок:
— А ты хорошенькая, смазливенькая… Если надумаешь, я готов повторить.
— Полезешь на сучку драную? — с вызовом спросила девочка.
«Размечтался! Гульфик застегни!» — добавила про себя.
Пётр мотнул головой и оседлал мотоцикл.
— Ладно, садись давай, прынцесса. Отвезу тебя обратно твоей сучке-мамаше.
«Сам кобель ещё тот!» — огрызнулась про себя Люська, с трудом усаживаясь на мотоцикл. Каждая кочка причиняла ей теперь боль и страдание. Но боль была телесной, не душевной. Теперь она имела право сказать матери всё, что думает. И когда она, неся праведный огонь, с трудом поднялась в квартиру, когда нашла там протрезвевшую и раскаявшуюся мать, одну, умытую и причёсанную, тогда как она вернулась взлохмаченная, окровавленная и сопливая, девочка выкрикнула ей в лицо:
— Я никогда больше не буду, поняла?! Никогда! И чтобы ты никогда не смела! Ещё хоть раз превратишься в драную суку и приведёшь хоть одного наглого кобеля, ты мне больше не мать! Я сбегу от тебя, ясно?!
Люська ушла в ванную и так хлопнула дверью, что штукатурка под обоями посыпалась.