— До свидания. Успеха вам в расследовании.
Следователь кивнул и вышел, слегка пригибая голову под дверной притолокой. На улице совсем стемнело. Командирские часы показывали девятый час. Дымок проводил его до калитки. Не так уж много нового узнал он у соседки Себровых. Почему-то пошёл он не по короткой дороге, а углом мимо домов, как будто хотел подготовиться к встрече с Милой, настроиться, что ли. Птицы уже попрятались, только невидимые кузнечики стрекотали в траве. После душного дома, его приятно овевал свежий августовский ветерок. «Курить!» Он достал сигарету и прикурил. «Какой там очередной сюрприз меня ждёт?» Он представил нежное бледное Милино лицо. «Ах, девочка… моя!» У Глуховых горел в окнах свет. «Уютный дом…» — подумалось ему. Проходя безмолвный дом Елоховых, он заметил соблазнительно торчащий между штакетин розовый цветок астры. Не удержался и дёрнул его.
Евдокия Вениаминовна привычно открыла дверь и ступила в квартиру. Она пребывала в задумчивости и делала всё на автоматизме. Совершенно неожиданно под ногу попало что-то достаточно твёрдое, что тотчас выскользнуло из-под ноги, заставив потерять равновесие. Только стремительный бросок рук на стенку спас от падения. В этот миг она издала сдавленный вопль и тут же услышала возню в комнате Валерки. Переведя дух, Евдокия Вениаминовна с интересом уставилась на пол. Возле входа в их с мужем комнату лежала на боку тёмно-синяя хозяйственная сумка. Из сумки выглядывал в дефицитном целлофановом мундире батон белого хлеба, пара рогаликов тоже высунула рожки. Подальше выпрыгнул небольшой бумажный свёрток, очевидно, с варёной колбасой, а наглые любопытные апельсины раскатились по всему коридору. Один из таких любопышек и попал женщине под ногу, а теперь смиренно лежал возле плинтуса. С каких это пор Валерка стал таким хозяйственным? Помнится, сегодня она не просила его отовариться в магазине. Рядом с его ботинками стояли простенькие чёрные кожаные сапожки. «Так!»
Пока она скидывала пальто и шапку, в коридор вышел Валерка, румяный, с хитрым прищуром.
— Привет, мам.
— Ну-ну.
Она окинула сынка стремительным взглядом, цепко подмечая не застёгнутую ширинку и голое тело под наскоро натянутым болотного цвета джемпером. Она хотела спросить: «Развлекаешься?», — но промолчала. Первый раз она застукала его с девчонкой — что тут скажешь? С одной стороны, даже хорошо — мужик растёт всё-таки. С другой — не рановато ли? И времена дурные!
Валерка присел и неспешно, без суеты, даже с упрямым спокойствием начал подбирать апельсины и закидывать их в сумку.
— Чуть ноги не переломала об них… — как бы между прочим пожаловалась Евдокия Вениаминовна, мыском тапочка подталкивая сыну коварный апельсин.
— Извини. Думал, ты придёшь позже.
— На той неделе Настьку отпускала, а сегодня она меня. Ты обедал?
Валерка поднялся и, взглянув на него, мать заметила за его плечом в длинном сером свитере и серых шерстяных лосинах маленькую девчушку с крупным выпуклым лбом, вздёрнутым маленьким носом и небольшими часто мигающими глазами. Волосы тоже показались Евдокии Вениаминовне серыми. Валерка проследил взгляд матери за своё плечо и, найдя там девчушку, повернулся и подтолкнул её за талию вперёд себя.
— Мышонок, познакомься, это мама, Евдокия Вениаминовна. Мам, это Оля.
«Точно мышонок!» — подумалось женщине.
— Здрасьте, — голос у мышонка был высокий и летучий. При этом глаза старались смотреть женщине в лицо совершенно бесстрашно. Валеркины руки держали её на уровне талии, обхватив под согнутые в локтях сложенные вместе лапки. Мордочка, и особенно щёки, выдавали недавнюю их с Валеркой близость.
— Сколько ж тебе лет, Оля?
— Восемнадцать.
— Ладно, идите на кухню, обедом вас покормлю.
— Да я, наверное, пойду…
— Нечего-нечего. Ну-ка, Валер, веди девочку на кухню.
Когда молодёжь маленьким тесным составчиком развернулась и двинулась на кухню, Евдокия Вениаминовна пошла за ними и свернула в ванную вымыть руки.
На кухне они тесно сидели на табуретках и перестали шептаться, заметив её. Хлопоча по хозяйству, Евдокия Вениаминовна ненавязчиво задавала вопросы и выяснила, что сын и Оля познакомились на дне рождения Кольки Вяземцева. Оля дружила с его сестрой, а Валерка — с ним самим. Оля, как выяснилось, училась в одном с Валеркой строительном училище. Она овладевала навыками маляра-штукатура, а Валерка — умением класть кирпич, плитку, камень… Она была такая маленькая, беззащитная, тихая, скромная. У Валерки сердце защемило, когда в прихожей Вяземцевых он посмотрел на очутившийся перед ним затылок, на тоненькую беззащитную шейку. Ему захотелось проводить её. Когда проводил первый раз молчаливую и смущённую, почувствовал необходимость оберегать её. Он начал регулярно сопровождать Олю до дома. Со временем она разрешила держать себя за руку, за маленькую прохладную лапочку. Маршрут их всё удлинялся и удлинялся. Несколько раз уже Валерка заходил к Оле домой, когда родители были на работе, а бабушка уходила за пенсией, уезжала к сестре или на рынок.
Сегодня бабушка была дома и отправила Олю в магазин. Валерка, дожидавшийся у окна на лестничной площадке, вызвался идти с нею. Их отношения уже дошли до стадии невинных поцелуев перед расставанием. Что-то случилось между ними в магазине. Валерка притащил её домой, бросив сумку с продуктами в коридоре, нетерпеливо увлёк её в ещё неведомые обоим чувственные странствия. Мать застукала их, по крайней мере, явно помешала, но они не выглядели ошарашенными или разочарованными, напротив, они смотрелись близкими-близкими и очень душевными. Они молча сидели рядом и уплетали борщ, и Валерка казался матери каким-то другим, особенным, и даже красивым. Слово «красивый» никак не подходило к их семье. И она, и муж были совершенно обычными, неприметными. Пётр Михайлович был повыше неё, плотный, но подтянутый, с узкими глазами и широкими скулами. Когда она заглядывала в эти ничем не примечательные глаза, казалось, она приоткрывает заслонку и заглядывает в печь — таким жаром обдавал этот взгляд.
Впервые она увидала его на лестнице общежития. Она поднималась ему навстречу, глядя на ступени. Пётр торопился и неуклюже и больно врезался ей в плечо. Он остановился, ощупал Дусю за плечи, будто проверяя — цела ли? — обжёг жаром из-под век и побежал дальше. Как-то он так врезался в её жизнь, всполохнул её. И в другой раз, спускаясь в какой-то весёлой компании, увлёк её за собой, хотя она шла в противоположном направлении. Пётр ухаживал за ней, поил, кормил, водил в выходной в кино и предложил замужество. Конечно, она согласилась. Ей казалось, она полюбила. Взаимно.
Оба были из народа, из обычных трудовых крестьянских семей, оба отправились из сёл в Москву от безысходности, от того, что в то время многие так делали. И они были похожи на всех, похожи друг на друга. Он работал на стройке, она — вахтёром на заводе. Пётр работал, работал и заработал двухкомнатную квартиру, в которую они переехали уже с малолетним сынишкой. Обычная образцовая советская семья того времени.
Позже она узнала, что Пётр женился на ней назло другой. Целовал, миловал назло другой. Брачная ночь была бурная, но холодная, как промозглый осенний ветер, тоже назло той. Почему-то Дуся расплачивалась за ту, другую, которую она знать не знала и ведать не ведала. Напуганная разбитая женщина боялась идти к мужу в постель, а он и не настаивал. Она тихонько вползала на краешек кровати, когда муж уже знатно храпел. Раз в неделю он холодно оприходовал её, отворачивался на другой бок и храпел, тогда как Дуся, бессонная, перебирала дрожащими пальцами одеяло, чувствуя себя опозоренной, и не понимала, чем хвалится довольная и удовлетворённая сменщица Настька.
Со временем Пётр стал раздражительным и злобным и вымещал неудовлетворённость личной жизнью на молодой жене и малютке сыне. Он начал придираться к ней, орать и даже поколачивать, но по-прежнему жил с ними и содержал семью, ведь это была образцовая советская семья того времени. Побои продолжались, пока однажды доведённая до отчаяния Дуся не пригрозила Петру горячим утюгом. Валерку же он продолжал наказывать достаточно жестоко. Муж немного успокоился, когда нашёл себе какую-то замужнюю бабёнку и оставил Евдокию Вениаминовну наедине с её тихой ненавистью к соитию. Она долго надеялась, что судьба её переменится, муж станет к ней теплее и она наконец почувствует ту же похотливость, что у сменщицы Настьки. Но Пётр не любил её, был холоден и жесток к сыну и вымещал всю горечь содеянного на них.
И вот теперь, глядя на этих юных детей, Олю и Валеру, она видела то, о чём не смела и помыслить, и какие-нибудь ершистые и уничижающие слова сами собой замирали на кончике языка.
Валерка не проявлял особого рвения в учёбе, хотя отец очень настаивал, а, может быть, именно потому, что тот настаивал. Он пошёл по стопам родителя, обучаясь на тяжёлую, но сравнительно неплохо оплачиваемую профессию. Как видно, Оле тоже учёба не давалась. И хотя в ней не было образованности и красоты, трогало чувственное обаяние и житейская мудрость этой милой девчушки.
Оля была теперь вхожа к ним в дом. Поначалу Пётр Михайлович не замечал девушку. Она бывала редко, сидела в комнате сына и тихо прошмыгивала мимо, пискнув приветствие.