– Вы знаете Сири? – спросила Эма.
– Разумеется, госпожа. Все знают Сири. Привет, малышка.
– Сири нужна фея, которая сможет какое-то время о ней позаботиться.
– О? М-м…
И, поскольку Эма настойчиво подавала ей знаки, Ирма наконец процедила:
– Конечно, но…
– Видишь, Сири? Фея возьмет тебя к себе, и все будет хорошо.
Сири скептически оглядывала Ирму Сильную, прижавшись щекой к животу Брюно.
– А вы правда, фея, тетя Ирма? – уточнила она.
– Конечно, – повторила Ирма неуверенно.
– А дрова для папы вы найдете?
– Ах, для него! – побагровела за прилавком Марго. – Я сама отнесу ему три вязанки! Начну в комнатах с декабря топить, не беда. Вам вчера было холодно?
Она оглядела всех по очереди. Эма, Ирма Добрая и Симон, проведший ночь на грани обморожения, помотали головами.
– Ну, значит, все как я сказала. Могу обойтись без трех вязанок.
Гулять так гулять: Марго сдвинула столы и разложила остатки жаркого по тарелкам. Симон сходил за Эсме и принес ее на руках, хотя она орала на него за каждую ступеньку. Она отдала Эме семнадцатый шарик, который нашла в щели между досок. Между тем в окно постучалась и Анна Корбьер с четырьмя детьми, ее Симон тоже позвал. Близнецы начали драться на пороге, мать, держа в одной руке Люси, а в другой пирог, уговаривала их перестать, а Марго закричала, чтобы они скорее закрывали дверь, «а то холод войдет, тепло выйдет, а я всех за уши оттаскаю».
Ирма Сильная глядела только на малышку. Никогда ей не забыть тех тяжелейших родов. Спустя год Люси едва двигалась и даже не лепетала. Безжалостный случай: Лукас, появившийся на свет в таких же чудовищных родах, вырос сверходаренным. Анна заметила тревожный взгляд акушерки. Сама она ни о чем не тревожилась. На ее взгляд, Люси была совершенством, прекраснейшим проявлением жизни – такой, как она есть.
Наконец Брюно затащил близнецов внутрь, и Марго заперла дверь покрепче. Рагу исчезло быстро. Морван, редко евший что-то горячее, уплетал свою долю двумя руками, жадно обсасывая кости, Сири, напротив, сосредоточенно прожевывала каждый кусок. Эсме, хоть завтракала и недавно, выскребала горбушкой остатки со дна котла.
Они бы с радостью остались и дальше нахлебничать в трактире, но королева должна была вернуться во дворец до заката. Обратный путь обещал быть дольше, из-за колена Эсме. Придется ехать тихонько и нигде не сокращать дорогу. Эсме как раз попросила Марго разрезать ей штанину, потому что колено уже раздулось вдвое и посинело.
– Наложу тебе шину, – решила Эма.
– Вот-вот, шину, – кивнула Марго.
– Шину и только шину! – подбавил Брюно.
– Через мой труп, – отказалась Эсме, – оставьте меня в покое. Когда доедем до Центра, я буду уже в порядке.
– Да как так можно… – проворчала Марго, поправляя корсаж.
Водрузить Эсме на лошадь стоило им немалого труда. Когда же гости стали лишь удаляющимися силуэтами на равнине, Сири робко взяла Ирму Сильную за руку.
– А женщина с темной кожей… она какая фея?
– О… она, – улыбнулась акушерка, – она королева фей.
11
Небо окружило замок бирюзой, потом оттенками сирени, потом – морских глубин, и наконец бравые созвездия начали по одному занимать свои посты. Тибо стоял у окна и караулил окончание дня, отказываясь зажигать свечи, задергивать шторы, ужинать, надеясь тем самым замедлить время. Его точила смертельная тревога. Ни капитан, ни Эма еще не вернулись. Гийом, по крайней мере, благоразумно сообщил о своей задержке через посыльного, а вот Эма… никаких вестей. Вдобавок ко всему, Манфред доставил ему на серебряном подносе вымазанное смолой письмо.
Бывший плотник Жюль, ставший актером, нацарапал его плохо очиненным пером на куске старой парусины, разбавляя чернила морской водой. Шесть месяцев оно добиралось до адресата и сушей, и морем, петляя так, что порой шло в обратную сторону. Так что дошло оно поздно, почти что слишком поздно, но в каком-то смысле и вовремя.
Тибо скомкал письмо и бросил в корзину, но не попал.