Нежность: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Рубинштейн читал, и ему казалось, что перед ним открывается вся «Колония», как ярко освещенная диорама старинной деревушки, в которую он вглядывается сквозь толщу времени. Вот длинный амбар или хлев, где жили коровы или свиньи до того, как он уже в переделанном виде приютил Лоуренса. Вот, в залитой солнцем лощине, Рэкхэм-коттедж – его земли граничат с клочковатой травой общинной земли, где кишат змеи. Вот молодая Мэделайн Лукас зовет детей с порога домика, и малютка Барбара, переваливаясь на пухлых ножках, бежит за сестрами. Вот их отец, Перси, сколачивает доски, строя мостик.

Действительно, рассказ Лоуренса был удивительно живым; он передавал ощущение мира, который вот-вот, словно маятник, остановит рука войны.

Мысленно Рубинштейн протянул руку и снял крышу со старого усадебного дома. Вот Дина, свернулась калачиком на коврике у пылающего камина и впервые читает про поместительный старый фермерский дом в глубине пустого двора, заросшего травой267, и про Крокхэм-коттедж268, где когда-то жили ее бабушка и дедушка; где играли дети в высокой траве.

Призраки былого, подумал Рубинштейн. Он явно потревожил их. Несмотря на всю важность дела, он может лишь оставить их в покое, дать им снова уснуть.

Дина и Барбара были не единственные, кто постарался остаться в стороне от намеченного судебного рассмотрения. Чем дальше, тем больше свидетелей, которые поначалу казались Рубинштейну перспективными, отвечали загадочными недомолвками, ссылались на непреодолимые обстоятельства или «уже имеющиеся планы». Поиск авторитетных свидетелей со дня на день становился все труднее, а время истекало.

Рубинштейн полагал, что Ребекка Уэст будет только рада выступить на суде; он готов был побиться об заклад. Ее интерес к судам и судебным процессам зафиксирован в документах; кроме того, она когда-то была знакома с Лоуренсом и вскоре после его смерти, в 1930 году, написала хвалебную статью – мемуар о нем по просьбе его издателя, Секера.

На первой же странице она недвусмысленно выражала свои чувства: «Даже в своем собственном племени он не получил должного признания. Я с ужасом поняла, какая большая часть того, что я всегда списывала на паранойю Лоуренса, была, в сущности, основана на фактах, лишь когда прочитала его некрологи: их авторы не только скупятся на похвалу, должную мертвому гению со стороны живых, но, насколько возможно, отказывают ему даже в простой вежливости, какую мы проявляем к памяти любого покойника»²⁶⁹.

Теперь, тридцать лет спустя, Ребекке Уэст представился идеальный случай загладить несправедливость; однако на просьбу Рубинштейна выступить свидетельницей защиты «Пингвин букс» писательница ответила как-то странно. Она позвонила его секретарю и оставила сообщение – вежливое, но краткое. Из надежных источников, от своих информаторов («информаторов»?) она знает: Лоуренс сам не хотел, чтобы полная неподцензурная версия «Чаттерли» стала доступна широкой публике. А потому Ребекка сомневается, что может помочь. Если у нее возникнут еще какие-либо соображения насчет этого дела, ее помощник свяжется с Рубинштейном.

Отказ Ребекки неприятно удивил Рубинштейна. Более того, ее утверждение, что сам автор считал книгу неподходящей для широкой публики, откровенно опасно. Подобное заявление может обрушить всю защиту. Если обвинение узнает о Ребекке – или, что еще хуже, наложит на нее лапы, – «Пингвину» крышка. Слишком многие желают неудачи этой книге, а голос Ребекки весо́м.

Более того, при всем уважении к Даме Ребекке, Рубинштейн попросту ей не поверил. Из собственных слов Лоуренса явствовало: для него вычеркивать что-либо из книги было все равно что калечить ее. Уже в тридцатом году, всего за несколько недель до смерти, он описал собственные попытки изъять из книги так называемые нецензурные пассажи: «Я не могу отрезать куски от настоящей книги, физически не могу. Точно так же, как не смог бы подровнять себе нос ножницами».

Разве стал бы автор стремиться к тому, чтобы преподнести публике кровоточащую книгу? Рубинштейн посоветовался с Секером, и тот подтвердил, что Лоуренс совершенно определенно желал публикации полной версии книги. Просто Секер не хотел садиться в тюрьму. Издание по подписке Лоуренс организовал только для того, чтобы, пока жив, обрести читателей и хоть какой-то доход для Фриды. Книга писалась не для владельцев частных библиотек. Этот «прекрасный, пышный цветок во всей полноте, с подъятым пестиком и тычинками»²⁷⁰ Лоуренс хотел оставить в наследство британцам, мужчинам и женщинам; тем, кто, как и он, жил в тени, отбрасываемой истеблишментом. Книга была мифом, метафорой, воплощающей возрождение сломленной страны.

Получив сообщение Дамы Ребекки, Рубинштейн за несколько часов успел позвонить по телефону, свериться с источниками и написать ответ. Он знал: она уступит, лишь если он предъявит «информатора», который переинформирует ее информаторов. Достаточно ли авторитетен Монти Уикли?

Внизу Рубинштейн приписал от руки:

Ответное письмо Дамы Ребекки принесли в контору на следующий день. Оно было составлено в завуалированных выражениях и как-то не убеждало, но по крайней мере это уже прогресс!

Рубинштейн знал, что никогда не получит копию пресловутого письма. Никакого информатора, выжившего из ума от старости, попросту не существует. Слух сфабрикован либо самой Ребеккой – но с какой стати она вдруг захочет вредить издательству «Пингвин»? – либо кем-то еще, не желающим победы издательства, и пересказан Ребекке. Но кто бы это мог быть?

Рубинштейн немедленно попросил секретаря позвонить помощнику Дамы Ребекки и попросить о встрече, чтобы записать ее официальные свидетельские показания – как можно скорее, пока она не придумала очередную отговорку. Она, конечно, пока не согласилась дать ему свидетельские показания. Пока. Но кажется, вот-вот готова уступить. Надо ковать железо, пока горячо.

Кроме того, Рубинштейн прекрасно знал, что Ребекка дружит с самим сэром Теобальдом Мэтью, генеральным прокурором. Когда-то сэр Тоби даже выступал в качестве ее личного адвоката. Он, Рубинштейн, обязан перетянуть ее на свою сторону и зафиксировать ее показания в письменном виде, прежде чем это сделает другая сторона.

Возможно ли, что ложный слух, упомянутый в письме Ребекки – слух, так явно кем-то сфабрикованный, – уходит корнями в государственную прокуратуру? Неужели противная сторона желает выиграть любой ценой? Чему или, вернее, кому на самом деле противостоит в этом процессе Рубинштейн?

В вашингтонской штаб-квартире ФБР мисс Гэнди, секретарша Гувера, взяла трубку телефона. Звонила Дама Ребекка. Мисс Гэнди взяла стенографический блокнот и принялась записывать то, что диктовала Дама Ребекка по телефону из Бакингемшира, английского графства: «Передайте, пожалуйста, мистеру Гуверу, что мои усилия не увенчались успехом. Я по-прежнему разделяю его тревогу, но поскольку слушание дела уже назначено, у нас не остается иного выхода, как предоставить ему идти своим чередом». И она попрощалась.

В соответствии с конфиденциальным протоколом Бюро мисс Гэнди поместила сообщение на стол Директора, подсунув под фотографию Ширли Темпл, – как обычно поступала с делами, требующими немедленного внимания Гувера. Затем мисс Гэнди снова закрыла на замок кабинет Директора, разгладила юбку со встречными складками, заняла место за пишущей машинкой и аккуратно поставила ноги на скамеечку под письменным столом. Печатая на машинке, она не могла бы даже вообразить, что внутри этой самой скамеечки в конверте из коричневой бумаги лежит тайно сделанное фото жены сенатора и ждет, чтобы его выпустили на волю.

Мисс Гэнди не давала воли воображению.

Любопытство не пристало доверенному сотруднику Бюро.

Конечно, ей и во сне не могло привидеться, что эта фотография – снимок женщины с запрещенной книгой в руках – заключает в себе величайшую надежду Директора. Мисс Гэнди никогда не видела снов. Она никогда ни о чем не мечтала. Она подтвердила это, когда в марте 1918 года, сорок два года назад, мистер Гувер принимал ее на работу. Нет, она не планирует выходить замуж. Она любит детей, но своих собственных иметь не хочет. Она не честолюбива и не будет искать продвижения по службе. Она не возражает работать сверхурочно.

Гувер сидел на краю стола, возвышаясь над ней. Он спросил, известна ли ей этимология слова «секретарь». Она могла только признаться, что не знает значения слова «этимология». Собеседование явно не задалось. Она нервничала, и, кроме того, сегодня утром, когда она шла в департамент юстиции, проезжающая машина сильно забрызгала ей грязью подол платья. А перед кабинетом Гувера уже сидела красивая девушка с прелестной фигуркой и идеально завитыми волосами, ожидая своей очереди. Хелен Гэнди подумала, что стоять ей снова за прилавком чулочного отдела в универмаге Гарфинкеля еще до окончания недели.

Но мистер Гувер, всего несколькими годами старше, ее удивил. Он совершенно по-отцовски похвалил ее за честность. За двадцать один год своей жизни Хелен Гэнди никогда никому не была так благодарна. Она некрасива, не блещет умом, и до сих пор ее никто не хвалил. Но она была прилежна и знала, что способна не только на верность, но и на преданность.

Мистер Гувер наклонился к ней и зачитал с каталожной карточки, подготовленной заранее. Слово «секретарь», сказал он, происходит от латинского слова «secretum», означающего «человек, которому доверили хранить тайну». Он изучал мисс Гэнди черными глазками, излучающими полуночное колдовство. Такой ли она человек, которому он сможет постоянно доверяться? У нее защипало глаза. «Да, мистер Гувер, – ответила она. – Да. Я такой человек». И красотку, сидящую перед кабинетом, отправили восвояси.

Перепечатывая приказ по Бюро, мисс Гэнди сделала быструю пометку: напомнить себе забрать из химчистки костюм мистера Гувера. Шофер Директора отвезет костюм к Директору домой и отдаст Энни. Гувер любил, чтобы его костюмы всегда висели наготове. Хелен Гэнди обдумала свои планы на выходные: она собиралась поехать ловить форель. Был сентябрь, стояла роскошная погода, и в это время года мисс Гэнди любила удить на Пороховой реке, чуть севернее Балтимора, отличное место для рыбалки на дикую ручьевую форель.

Смесь опарышей уже лежала наготове у нее в холодильнике, а высокие рыбацкие сапоги – в багажнике машины. Мисс Гэнди обычно вязала собственные мушки, использовала крючок двенадцатого размера и добавляла немножко дроби в качестве грузила. В этом месяце на реке отличная зыбь, а поскольку в последнее время стояла жара, то мух тоже много – для форели просто отлично.

На Пороховой реке рыбаки не слишком ревниво оберегали свои места, и иногда мисс Гэнди даже приветственно махала одному или двум удильщикам, таким же, как она, на другом берегу. Разговоров она никогда не завязывала. Она считала, что люди обычно задают слишком много вопросов. Она, в свою очередь, научилась вообще не задавать вопросов. У нее и желания такого давно не возникало. Мистер Гувер однажды назвал ее своей надежной скалой. Она смутно припоминала, что эти хвалебные слова были сказаны в сороковых. Истинное слово пребывает вовеки.

Когда Директор вернулся с пятничного обеда в отеле «Мейфлауэр», мисс Гэнди соединила звонок из Нью-Йоркского оперативного отделения. Она дождалась слов мистера Гувера: «Ну, что у вас для меня?» – и аккуратно повесила трубку.