О привидениях и не только: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Визит оказался более чем своевременным. Масштабы деятельности Мальвины за эти несколько недель в середине лета, до возвращения коммандера Раффлтона, вряд ли когда-нибудь удастся установить. По мнению доктора, слухи о ней чудовищно раздуты. Кое-кто утверждал, будто бы полдеревни разобрали на части, преобразили, исправили, а затем отправили по домам в таком душевном состоянии, что их не узнали родные матери. Доподлинно известно, что академик Доусон, которого все, кроме жены, обычно называли милейшим коротышкой, чей единственный изъян, пожалуй, неизлечимая привычка каламбурить, причем чаще невпопад, однажды утром вдруг расколошматил о голову миссис Доусон интерьер работы голландского мастера, размерами пятнадцать на девять дюймов. С интерьером, болтающимся на шее, его супруга поразительно напоминала библейские изображения головы Иоанна Крестителя, и, чтобы избавить ее от этого украшения, раму пришлось распилить. Что же касается истории о том, как тетушка миссис Доусон застукала академика целующим горничную за бочкой для сбора дождевой воды, то это, по мнению доктора, чистейшее невезение, какое может случиться с каждым. А вот вопрос о том, причастен ли он к необъяснимому опозданию Долли Калторп на последний поезд, – совсем другое дело. До всех этих событий миссис Доусон, хорошенькая обладательница пылкого темперамента, была вправе считать, что Доусон ниспослан ей в наказание, хотя и тут возникает резонный вопрос: зачем вообще было выходить за него замуж? Но по мнению миссис Доусон, есть разница между мужем, в котором от природы недостаточно мужского, и мужем, в котором мужского слишком много. Усмирить подобные наклонности непросто.

Если руководствоваться самыми приблизительными предположениями, по мнению доктора, насчитывалось с полдюжины жителей округи, с помощью Мальвины пришедших в состояние временного помешательства. Когда же слегка разочарованная Мальвина, признавая, однако, правоту мудрого и ученого Кристофера, согласилась сделать их «прежними», случившееся получило следующее объяснение: растратив все запасы доставшейся им неправедным путем энергии, пострадавшие были только рады вернуться к своим былым «я».

Миссис Арлингтон не согласна с доктором. Она сама давно старалась измениться, но всякий раз терпела жестокое фиаско. Но в воздухе тогда витало нечто, чуть ли не благоухание, которое побудило ее тем вечером довериться близнецам, – что-то подсказало ей, что они способны оказать помощь. Эти ощущения не покидали ее и весь следующий день, а когда близнецы вечером вернулись в обществе почтальона, миссис Арлингтон догадалась, что они уходили по делу, касающемуся ее. Те же интуитивные стремления повлекли ее в сторону Даунса. Она ничуть не сомневается, что направилась бы прогуляться к Крестным камням, даже если бы близнецы не заговорили об этом. Да, по ее словам, она даже не замечала, что близнецы сопровождают ее. Возле камней ощущалось чье-то присутствие. Приблизившись к ним, миссис Арлингтон поняла, что прибыла в условленное место, а когда перед ней возникла откуда-то – откуда, она так и не поняла – хрупкая фигурка, точно окутанная угасающим светом, миссис Арлингтон отчетливо запомнилось, что она не удивилась и не испугалась. Обладательница хрупкой фигурки села рядом и взяла миссис Арлингтон за обе руки. Потом заговорила на незнакомом языке, который миссис Арлингтон в то время понимала, а теперь это понимание улетучилось. Миссис Арлингтон показалось, будто ее лишили тела. Ей почудилось, что она падает, и это падение вызвало отчаянное желание вновь взлететь. Миниатюрная незнакомка помогала ей, содействовала ее усилиям. Время растянулось на целые столетия. Миссис Арлингтон боролась с неведомыми силами и вдруг вырвалась от них. Миниатюрная незнакомка поддерживала ее. Крепко держась за руки, они поднимались все выше и выше. Миссис Арлингтон была твердо убеждена: если она не станет стремиться ввысь, ее настигнут и вновь утянут вниз. Когда она опомнилась, оказалось, что миниатюрной незнакомки рядом нет, но ощущения сохранились – страстное стремление к непрестанной борьбе, деятельности, соперничеству теперь было целью ее существования. Поначалу она никак не могла вспомнить, где находится. Свет вокруг был странным, бесцветным, непривычные звуки напоминали пение множества птиц. Потом часы пробили девять, и жизнь захлестнула ее. Но не унесла убежденность миссис Арлингтон, что она должна взять в руки и себя, и всех вокруг и неустанно следить, чтобы работа выполнялась должным образом. Как уже упоминалось, первые проявления этой убежденности испытали на себе близнецы.

Когда же после разговора с профессором при содействии и подстрекательстве мистера Арлингтона и старшей дочери супругов миссис Арлингтон согласилась еще раз прогуляться к камням, по заросшей травой тропинке она поднималась, испытывая совсем иные ощущения. Как и прежде, ее встретила миниатюрная незнакомка, только теперь ее необычные глубокие глаза смотрели печально, и миссис Арлингтон показалось, будто бы она явилась на собственные похороны. Миниатюрная незнакомка снова взяла ее за руки и заставила пережить ужас падения. Но на этот раз падение закончилось не борьбой и усилиями, а перешло в сон, и когда миссис Арлингтон открыла глаза, рядом вновь никого не было. Ежась от озноба и необъяснимой усталости, она медленно добрела до дома, и так как не была голодна, легла в постель, не дождавшись ужина. Даже самой себе она не смогла бы объяснить, почему плакала, пока не уснула.

По-видимому, нечто подобное произошло и с остальными – за исключением миссис Мэриголд. Как нехотя признает доктор, именно случай миссис Мэриголд убедительнее прочих рушит его гипотезу. Явившись из небытия, миссис Мэриголд развернула бурную деятельность, которая доставляла ей несомненное удовольствие. Она перестала носить обручальное кольцо как пережиток варварских времен, когда женщины были всего-навсего товаром и рабынями, и произнесла на собрании свою первую речь в защиту брачной реформы. В ее случае пришлось прибегнуть к ухищрениям. Мальвина в слезах согласилась, и члену парламента Мэриголду оставалось лишь привести в тот же вечер миссис Мэриголд к Крестным камням и оставить там, объяснив, что Мальвина не прочь снова повидаться с ней – «и просто поболтать».

Все завершилось бы успешно, если бы коммандер Раффлтон не возник в обрамлении дверей гостиной как раз в тот момент, когда Мальвина уже уходила. Коммандеру написал его кузен Кристофер, особенно настоятельно – после случая с Арлингтонами, и с тех пор Кристоферу несколько раз уже казалось, что он слышит шум пропеллера, однако он неизменно убеждался, что ослышался. Кузен Кристофер объяснял Мальвине его отсутствие «государственными делами», и Мальвина, зная, насколько занятыми людьми были во все века рыцари и воины, одобрительно воспринимала его объяснения.

Коммандер Раффлтон застыл, держа в руке шлем.

– Только сегодня днем прибыл из Франции, – объяснил он. – Нет ни минуты свободной.

Однако он все-таки выкроил время, чтобы направиться прямо к Мальвине. Рассмеявшись, он схватил ее в объятия и крепко поцеловал в губы.

Целуя ее в прошлый раз в саду, на глазах у профессора, Раффлтон заметил, что Мальвина осталась бесстрастной, только необычная улыбка порхала по ее губам. А теперь случилось странное: дрожь прошла по ее телу, она покачнулась и затрепетала. Профессор испугался, что она лишится чувств, а Мальвина, словно пытаясь удержаться на ногах, обвила обеими руками шею коммандера Раффлтона, издала странный негромкий возглас – профессору он показался похожим на ночной вскрик гибнущего лесного существа, – прижалась к Раффлтону и всхлипнула.

Бой часов напомнил профессору о назначенной встрече с миссис Мэриголд.

– Времени у вас в обрез, – предупредил он, бережно пытаясь разжать руки Мальвины. – Обещаю вам: я задержу его до вашего возвращения.

Мальвина не поняла, о чем речь, и профессор напомнил ей.

Она не сдвинулась с места, только сделала жест, словно пыталась схватить что-то незримое. Затем уронила руки и перевела взгляд с коммандера на профессора. Лишь потом профессор вспомнил, что в тот момент исчезла ее таинственная отчужденность, она уже не казалась существом не от мира сего. Ничего необычного в ее присутствии больше никто не чувствовал.

– Мне очень жаль, – заговорила Мальвина. – Но уже поздно. Я всего лишь женщина.

И миссис Мэриголд мыслит до сих пор.

Пролог

А далее следует пролог. Конечно, ему полагалось бы предшествовать всему вышеизложенному, однако все подробности этого пролога стали известны лишь позднее, когда все закончилось. О них рассказал коммандеру Раффлтону его товарищ, француз, который в мирное время был художником, вращался в соответствующих кругах, особенно среди тех, кто ищет вдохновения на просторах и в овеянных дыханием легенд долинах древней Бретани. Позднее коммандер повторил его рассказ профессору, а тот просил лишь об одном: хотя бы некоторое время ничего не говорить доктору. Ибо доктор увидит в рассказе подтверждение своим ограниченным, скованным здравым смыслом теориям, тогда как профессора этот рассказ всецело убедил в абсолютной правоте его предположений.

Все началось в 1889 году (от Рождества Христова), в один особенно ненастный вечер в конце февраля – «в ночь зимней бури», как ее назвал бы автор типичного романа. Местом действия стал уединенный дом мадам Лавинь, стоявший на краю пустошей, которые окружали вымирающую деревушку Аван-а-Крист. Мадам Лавинь вязала чулок, ибо вязанием зарабатывала себе на хлеб, как вдруг услышала, что кто-то прошел мимо дома и постучал в дверь. Мадам не поверила своим ушам: откуда здесь взяться прохожему в такой час и среди бездорожья? Но через несколько минут стук повторился, и мадам Лавинь со свечой в руках отправилась посмотреть, кто пришел. Едва она отперла дверь, порыв ветра погасил свечу, поэтому мадам Лавинь никого не увидела. Она позвала, но ответа не дождалась. Уже собираясь запереть дверь, она вдруг услышала негромкий звук. Но не плач. Похоже, кто-то невидимый еле слышным голосом произнес слова, которых мадам не поняла.

Мадам Лавинь перекрестилась, пробормотала молитву, а потом снова услышала тот же звук. Он исходил откуда-то снизу, и она, пошарив руками и ожидая найти бродячую кошку, нащупала большой сверток – мягкий, теплый, но, конечно, сыроватый. Мадам Лавинь внесла его в дом, заперла дверь, снова зажгла свечу и положила сверток на стол. И увидела в нем крошечного младенца.

Подобные ситуации всегда затруднительны. Мадам Лавинь поступила так же, как сделали бы на ее месте большинство людей: развернула сверток, с малышом на коленях села перед неярким огнем очага, топившегося торфом, и задумалась. Ребенок согрелся и был явно доволен, и мадам Лавинь подумала, что стоило бы раздеть его и положить на кровать, а потом снова заняться вязанием. Утром она обратится к отцу Жану и последует его совету. Таких тонких тканей, в которые был одет младенец, она в жизни не видывала. Снимая с него вещицы одну за другой, она нежно проводила по ним кончиками пальцев, а когда наконец сняла последнюю и ее взгляду предстало маленькое белое существо, мадам Лавинь вскрикнула, вскочила и чуть не уронила младенца в огонь. Ибо она увидела метку, по которой каждый бретонский крестьянин мог определить, что перед ним не человеческое дитя, а фея.

Мадам Лавинь прекрасно понимала, что ей следовало бы распахнуть дверь и швырнуть младенца в темноту. Так поступили бы большинство женщин ее деревни, а потом провели в молитве на коленях остаток ночи. Но тот, кто выбрал ее дом, не прогадал. К мадам Лавинь вернулись воспоминания о милом муже и трех рослых сыновьях, которых одного за другим отняло у нее завистливое море, и она решила: будь что будет, но избавиться от ребенка она не в силах. Ребенок, несомненно, почувствовал ее настроение, потому что понимающе улыбнулся, протянул ручонки и коснулся смуглой морщинистой кожи мадам Лавинь, напомнив ее сердцу, как давно оно не билось от волнения.

Отец Жан – по всей видимости, мягкосердечный, терпимый и мудрый человек – не усмотрел в случившемся ничего дурного. Конечно, если мадам Лавинь может позволить себе такую роскошь, как воспитание младенца. Возможно, это принесет опекунше удачу. И в самом деле, куры мадам стали нестись чаще прежнего, а огородик на отвоеванном ею у пустоши клочке земли реже зарастал сорняками.

Разумеется, известие быстро разнеслось по округе. Возможно, мадам Лавинь и заважничала, но и соседи не желали водить с ней дружбу, неодобрительно качали головами, и ребенок рос один, без друзей. К счастью, дом мадам стоял на отшибе, а рядом, на огромных пустошах, с избытком хватало укромных уголков. Единственным товарищем малышки стал отец Жан. Отправляясь навестить свою паству, рассеянную по обширной территории прихода, он брал девочку с собой, а приближаясь к очередной уединенной ферме, оставлял маленькую спутницу прятаться среди утесника и папоротника.

Он понял, что все попытки церкви вытравить суеверия в этой окруженной морем и пустошами деревушке напрасны. Пришлось предоставить эту задачу времени. Возможно, позднее удастся поместить девочку в какой-нибудь монастырь, где она забудет раннее детство и вырастет доброй католичкой. А пока следует сжалиться над бедной одинокой малюткой. Может, так будет лучше не только для нее – отцу Жану эта ласковая и милая девочка казалась не по годам разумной. Устроившись в тени деревьев или где-нибудь в хлеву, по соседству с коровами, влажно поглядывавшими на них, отец Жан обучал девочку тому немногому, что знал сам. И она то и дело поражала его догадливостью, удивительными, совсем не детскими замечаниями. Казалось, многие знания о мире она усвоила давным-давно. Украдкой бросив на нее взгляд из-под кустистых бровей, отец Жан умолкал. Примечательно было и то, что дикие обитатели полей и лесов не боялись девочку. Временами, возвращаясь к убежищу, где он оставил девочку, отец Жан замедлял шаг, гадая, с кем она разговаривает, и вскоре слышал удаляющийся топот маленьких ног, торопливый трепет крыльев. От повадок, присущих эльфам, излечить его маленькую подопечную так и не удалось. Возвращаясь после какого-нибудь позднего визита милосердия с фонарем в одной руке и крепким дубовым посохом – в другой, добрый священник нередко останавливался, заслышав блуждающий голос. Он неизменно звучал настолько далеко, что слов было не разобрать; сам голос казался отцу Жану незнакомым, но он знал, что никому другому он не может принадлежать. Мадам Лавинь пожимала плечами: что она могла поделать? Не ее дело препятствовать «чаду», даже если бы его могли удержать двери и засовы. Отец Жан наконец сдался. Запреты и нотации были не по душе и ему. Возможно, сердце бездетного священника было опутано паутиной лукавой нежности и в то же время сковано безотчетной боязнью. Пожалуй, девочку стоило чем-нибудь отвлечь, поскольку мадам Лавинь не поручала ей никакой работы, кроме самой легкой. И он научил ее читать. Девочка выучилась так быстро, что отцу Жану показалось, будто бы раньше она только делала вид, что не умеет. Наградой ему стала возможность с радостью наблюдать, как она глотает книги, предпочтительно томики старомодных исторических и любовных романов, которые он привозил ей из редких поездок в далекий город.

Когда ей было тринадцать, из Парижа приехали дамы и господа. Конечно, не настоящая знать, просто компания художников, ищущих новые ландшафты. Побережье и дощатые домики на узких улочках они уже «писали», потом кто-то предложил разведать почти безлюдные земли, удаленные от побережья. На воспитанницу отца Жана они наткнулись, когда она сидела на древнем сером камне, читая столь же древнюю с виду книгу. Она встала и сделала реверанс. Никакого страха она не чувствовала – она его внушала. Ей часто случалось с легкой грустью глядеть вслед убегающим от нее детям. Но что же делать? Ведь она фея. Причинять им вред она не собиралась, но не рассчитывала, что ее поймут. Однако для разнообразия приятно было встретить людей, которые не визжали, не шептали молитвы, а улыбались в ответ на улыбку. У нее спросили, где она живет, и она показала им. Художники решили задержаться в Аван-а-Крист, одна из дам осмелилась даже поцеловать маленькую селянку. Смеясь и болтая, они все вместе спустились с холма. Мадам Лавинь они застали за работой в саду. Всякую ответственность с себя она сразу сняла: пусть решает сама Сюзанна. Ее хотели нарисовать сидящей на сером камне, там, где впервые увидели. Из чистой любезности следовало согласиться, поэтому на следующее утро она ждала художников на том же месте. Ей дали пять франков. Мадам Лавинь сомневалась, что монета настоящая, но отец Жан заверил, что это подлинные деньги Республики, и с тех пор черный чулок, который мадам Лавинь на ночь подвешивала в дымоход, стал тяжелеть с каждым днем.

Дама, поцеловавшая маленькую натурщицу, первой узнала, кто она такая. Правда, все они с самого начала угадали в ней фею и поняли, что Сюзанна не настоящее ее имя. Настоящее нашлось в «Гептамероне брата Бонне, в котором повествуется о бесчисленных приключениях доблестного и могущественного короля Бретани Риенци», который один из художников нашел на Кэ-о-Флер и прихватил с собой. Там говорилось и о дамах в белом, было приведено и ее описание. Все сошлось: прекрасное тело, подобное иве на ветру; белые ступни, способные пройти по траве, не стряхнув с нее росу; голубые и глубокие, как горные озера, глаза; локоны, золоту которых позавидовало бы солнце.

Все было ясно: она Мальвина, бывшая фаворитка повелительницы бретонских дам в белом, Гарбундии. Скитания Мальвины начались по причинам, о которых из вежливости умалчивалось, ее дальнейшая судьба неизвестна. И вот по какому-то прихотливому стечению обстоятельств она вновь возникла в виде маленькой бретонской крестьянки неподалеку от мест своей былой славы. Художники преклонили перед ней колена, выразив почтение, все дамы поцеловали ее. Мужчины рассчитывали, что затем придет их очередь, однако ошиблись. Следует признать, что препятствием для них стала отнюдь не собственная робость. Юную королеву, отправленную в изгнание и никому не известную в чужих краях, вдруг узнали случайно проходившие мимо несколько подданных. И вместо того чтобы хохотать и веселиться, как прежде, они вдруг застыли с непокрытыми головами, и никто не решался заговорить первым.

Она попыталась развеять их скованность благосклонным жестом. И заодно объяснила, что хотела бы сохранить инкогнито. Отпущенные восвояси, они вернулись в деревню маленькой, на удивление тихой группой, испытывая те же ощущения, которые возникают у простолюдинов, соприкоснувшихся с высшим обществом.

На следующий год они вернулись, по крайней мере некоторые, и привезли с собой платье, более достойное Мальвины. В Париже удалось разыскать лишь подобие наряда, описанного добрым братом Бонне, того, что был соткан за одну ночь из лунного света пауком-кудесником Караем. Мальвина благодарно приняла его, явно довольная возможностью вновь одеться как подобает. Платье было спрятано для торжественных случаев в тайнике, о котором знала только Мальвина. Но дама, которая поцеловала ее первой, рисовала фей, поэтому попросила Мальвину позировать ей в этом платье и получила согласие. Написанный портрет и сейчас можно увидеть в Бретонском зале Дворца изящных искусств в Нанте. На нем прямая как стрела одинокая фигурка изображена посреди голой, без единого дерева пустоши. Говорят, что наряд выписан с особым мастерством. Картина названа «Мальвина Бретонская» и датирована 1913 годом.