Мэллори нахмурилась.
— Мы о погоде разговариваем или как?
— Мне хочется рассказывать об этом не больше, чем тебе слушать. — На секунду замолчав, он продолжил: — Гораздо приятнее наслаждаться погожей ночью в обществе симпатичной девушки, особенно если все остальное время вынужден сидеть в общежитии и учиться.
Сердце Мэллори забилось сильнее, когда она услышала, что Купер считает ее «симпатичной девушкой».
— Ты имеешь хоть какое-то понятие о том, кого у индейцев называют оборотнем? — наконец спросил он.
— Нет.
— В таком случае ты мне не поверишь.
— Расскажи мне, — попросила Мэллори. — Я тебе поверю. Я много чего повидала.
— Серьезно?
Купер поднялся на ноги и долго вглядывался в луну, плывущую среди дымки облаков. Казалось, луна висит у девочки над головой. Потом он снова сел на колоду и обеими руками взял руку Мэлли.
— А я-то думал, таких, как мы, немного, — сказал он.
— Каких таких?
— Тех, кто верит в то, во что не верят обычные люди.
— Доверься мне.
Купер пристально смотрел Мэллори в глаза.
— В полнолуние Эден превращается в свое тотемное животное и остается в измененном теле трое суток. Ее тотем…
— Пума.
— Да, Мэллори. Пума — наш проводник, наш дух-защитник.
— И мой.
— Твой?
— Пума предупредила меня о том, что одна девушка очень сильно пострадает. Она, возможно, спасла жизнь моей сестре. Похоже, пума следит за мной с самого рождения. Думаю, звезды предопределили наши судьбы. Только это может объяснить тот факт, что пума — моя подруга.
— Она твоя подруга, потому что ты веселишь ее.
Мэллори улыбнулась.
— Она так думает? Большинство людей считают, что я никого не способна развеселить.
— Серьезно?
— Моя сестра думает, что я необщительный человек, социальный ноль, как она говорит. А лично мне кажется, что очень многое из того, чем занимаются мои сверстницы, — ужасно скучное времяпрепровождение.
— Я с тобой согласен.
Они одновременно встали с колоды. Казалось вполне естественным, что рука Купера обвила талию Мэлли. В полном молчании они медленно побрели к темнеющим вдали деревьям.
Прошло несколько минут, когда Мэллори наконец нарушила тишину:
— А еще мне мешает мой дар. Он так меня изматывает, что на веселье совсем не остается сил.