Характерные черты французской аграрной истории: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Только те работы, которые благоразумно ограничиваются узкими локальными рамками, могут дать необходимые фактические данные для окончательных решений. Но они почти неспособны поставить большие проблемы. Для этого нужны более широкие перспективы, где основные контуры не подвергаются опасности затеряться в темной массе мелких фактов. Даже широкий горизонт целой нации иногда недостаточен. Как уловить особенности развития, присущие отдельным районам, не бросив сначала взгляд на Францию в целом? Французское развитие в свою очередь приобретает свой истинный смысл только в том случае, если рассматривать его в общеевропейском плане. Речь идет не о насильственном отождествлении, а напротив — о различении; не о том, чтобы создать, как это получается при совмещении фотоснимков, искаженное общее изображение, условное и туманное, но о том, чтобы выявить путем противопоставления как общие черты, так и особенности. Таким образом, настоящий очерк, посвященный одной из сторон нашей национальной истории, связан также и с теми сравнительными исследованиями, которые я старался осуществить в другом месте и для которых уже столько сделал оказавший мне гостеприимство Институт.

Но упрощения, вызванные самой формой изложения, неизбежно повлекли за собой некоторые искажения, на которые надо честно указать. «Французская аграрная история» — эти слова кажутся совсем простыми. Однако при ближайшем рассмотрении они вызывают много трудностей. По своей аграрной структуре различные районы, составляющие современную Францию, не похожи друг на друга, причем в прошлом они различались между собой гораздо сильнее, чем каждый из них, взятый в отдельности, отличался от пограничных с Францией стран. Правда, мало-помалу поверх этих коренных различий сложилось то, что можно назвать французским сельским обществом, но складывалось оно медленно и посредством поглощения многих обществ или их частей, первоначально принадлежавших к иностранному миру. Называть «французскими» данные, относящиеся, например, к IX и даже (если они исходят из Прованса) к XIII веку, было бы настоящей нелепостью, если бы заранее не было условлено, что это выражение означает просто то, что знание этих старинных явлений, взятых из различных сфер, необходимо для понимания современной Франции, вышедшей, поколение за поколением, из первоначального разнообразия. Одним словом, это определение взято скорее из стадии завершения, нежели из начального этапа или даже из самого хода развития. Такое условие, несомненно, допустимо, лишь бы оно было оговорено.

Сельская Франция — большая и сложная страна, объединяющая в пределах своих границ и одного социального строя стойкие остатки противоположных аграрных цивилизаций. Длинные неогороженные поля вокруг больших лотарингских деревень, огороженные поля и деревушки Бретани, провансальские деревни, подобные античным акрополям, неправильные парцеллы Лангедока и Берри — все эти столь различные картины, которые каждый из нас может мысленно представить себе, выражают очень глубокие человеческие контрасты. Я старался отдать должное как этим, так и многим другим различиям. Однако вынужденная необходимость краткости изложения, а также желание акцентировать внимание в первую очередь на некоторых слишком часто остававшихся в тени крупных общих явлениях, местные оттенки которых надлежит уточнить другим; исследователям, неоднократно заставляли меня настаивать не столько на частном, сколько на общем. Главное неудобство этой установки — затушевывание в известной мере важности географических факторов, ибо условия, навязанные человеческой деятельности природой, если и неспособны объяснить коренные черты нашей аграрной истории, зато выступают во всей своей силе, когда необходимо установить различие между районами. В этом отношении более развернутые исследования не замедлят внести в свое время существенные поправки.

История — прежде всего наука об изменениях. При изучении различных проблем я стремился никогда не терять из виду эту истину. Однако мне пришлось, особенно в отношении различных хозяйственных распорядков, разъяснять очень далекое прошлое» свете значительно более близких к нам времен. «Чтобы повнать настоящее, надо прежде всего от него отвлечься», — сказал недавно Дюркгейм, начиная курс лекций по истории семьи. Согласен. Но бывают также случаи, когда для истолкования прошлого надо рассмотреть сначала настоящее или по крайней мере более близкое к современности прошлое. Таков, в частности (по причинам, о которых пойдет речь ниже), метод, к которому мы вынуждены прибегать при изучении аграрной истории ввиду состояния источников.

Аграрная жизнь Франции получает в истории подробное освещение начиная с XVIII века, не раньше. До этого писатели, за исключением некоторых специалистов, занятых исключительно выработкой практических советов, почти ею не интересовались, администраторы — тем более. Лишь в некоторых юридических трудах и в некоторых записанных кутюмах имеются сведения о таких основных правилах ведения хозяйства, как обязательный выпас. Без сомнения, мы увидим далее, что из старых документов можно извлечь много драгоценных указаний, но при условии, если вы умеете их обнаруживать. А для этого необходимо прежде всего бросить на предмет общий взгляд, который один только способен подсказать главные линии исследования. До XVIII века осуществить такое обозрение было невозможно, ибо люди так устроены, что замечают только то, что изменяется, притом изменяется резко. В течение долгих столетий аграрные обычаи казались почти неизменными, потому что они действительно менялись мало, а если и менялись, то обычно постепенно. В XVIII веке техника и правила обработки вступили в цикл гораздо более быстрого развития. Больше того, их захотели изменить. Агрономы описывали старые навыки для того, чтобы бороться с ними. Администраторы стали интересоваться положением страны с целью выяснения объема возможных реформ. Три больших обследования, проведенные с 1766 по 1787 год по вопросу об обязательном выпасе и об огораживаниях, рисуют обширную картину, подобной которой до той поры не бывало. Эти обследования были лишь первым звеном длинной цепи, которая была продолжена в следующее столетие.

Карты, почти столь же необходимые, как и сочинения, показывают нам анатомию земель. Самые старые восходят к несколько более раннему времени — к царствованию Людовика XIV. Но число этих прекрасных планов, большей частью сеньориального происхождения, возрастает лишь в XVIII веке. Кроме того, в них много пробелов, местных и даже районных. Чтобы представить себе контуры французских полей во всем объеме, надо обратиться к кадастру времен Первой империи и цензовой монархии[3], сделанному в разгар агротехнического переворота, но еще до его завершения^{2}.

Эти документы, относящиеся к сравнительно недавней эпохе, служат для аграрной истории — при этом я имею в виду изучение одновременно и техники обработки и аграрных обычаев, которые более или менее строго регулировали деятельность земледельцев, — обязательным отправным пунктом. Один пример лучше, чем долгие рассуждения, поможет понять необходимость подобного приема.

Около 1885 года один из тех ученых, которым больше всего обязана аграрная история Англии, Фредерик Си-бом, всецело поглощенный изучением распорядков, которые мы в дальнейшем встретим под названием открытых и длинных полей, написал Фюстель де Куланжу, с которым его сближали многие общие концепции относительно происхождения европейских цивилизаций), чтобы узнать, существовал ли в какой-нибудь мере во Франции этот столь ясно проявившийся в Великобритании аграрный тип. Фюстель ответил, что никаких его следов он не обнаружил^{3}. Напомнить о том, что Фюстель де Куланж был не из тех, для кого внешний мир представляет большой интерес, вовсе не значит высказать неуважение к его великой памяти. Он, несомненно, никогда не обращал внимания на пашни с такими своеобразными контурами, которые на всем севере и востоке Франции настоятельно вызывают воспоминание об английских открытых полях (open field). He имея особой склонности к агрономии, он остался равнодушным и к прениям об обязательном выпасе, которые велись в палатах как раз в то время, когда он получил письмо Сибома. Чтобы дать справку своему корреспонденту, он исследовал только тексты, притом очень старые. Но их-то он знал превосходно. Как же случилось, что он не нашел в них ничего относительно явлений, о которых все же в них есть некоторые довольно ясные сведения? Мейтленд как-то раз, в несправедливой запальчивости, обвинил его в том, что он, из национального предубеждения, нарочно закрывал на них глаза. Но разве длинные поля обязательно являются германскими? Правильное объяснение — в другом. Фюстель изучал документы только сами по себе, а не в свете более близкого прошлого. Увлеченный, подобно многим другим крупным ученым того времени, больше всего вопросами происхождения, он навсегда остался верен узкой хронологической системе, которая вела его, шаг за шагом, от более древнего явления к более позднему. Если же он и применял противоположный метод, то бессознательно и только потому, что в конце концов волей-неволей историк в некотором роде вынужден обращаться к этому методу. Не является ли неизбежным, что, как правило, самые отдаленные факты в то же время и наиболее неясные? И как избежать необходимости отправляться от более известного к менее известному? Когда Фюстель исследовал далекие корни так называемого феодального порядка, необходимо было, чтобы он имел хотя бы предварительное представление об этих институтах в эпоху их полного расцвета. И можно по праву спросить, не лучше ли было бы, прежде чем погружаться в тайны происхождения, определить черты законченной картины? Историк всегда раб своих документов, и больше всех тот, кто посвятил себя аграрным исследованиям; из опасения не разобраться в непонятном прошлом ему чаще всего приходится читать историю в обратной последовательности.

Но этот способ исследования, противоположный естественному порядку, имеет свои опасности, которые важно точно определить. Кто видит ловушку, тот меньше рискует в нее попасть.

Документы недавнего прошлого будят любознательность. Старые тексты далеко не всегда оставляют ее неудовлетворенной. Исследованные надлежащим образом, они дают значительно больше, чем можно было от них ожидать на первый взгляд, в особенности памятники юридической практики — постановления, акты судебных процессов, — разбор которых, к сожалению, так плохо осуществлен при современном состоянии нашего исследовательского аппарата. И все-таки они могут ответить далеко не на все вопросы. Отсюда искушение сделать на основе данных этих упрямых источников более определенные выводы, чем те, для которых имеются основания, а в результате — ошибки в истолковании источников, забавные образцы которых было бы нетрудно привести.

Но бывает хуже. В 1856 году Вильгельм Маурер писал: «Самый беглый взгляд на графства современной Англии показывает, что наиболее распространенными являются изолированные фермы… Это наблюдаемое в наши дни положение вещей позволяет сделать относительно древней эпохи [речь идет об англо-саксонском периоде. — М. Б.] вывод, что и тогда жили изолированными поселениями». Он забыл ни больше, ни меньше как о революции огораживаний, о глубокой пропасти, которая легла между аграрным прошлым Англии и ее настоящим. «Изолированные фермы» возникли по большей части вследствие объединений парцелл и эвикций, бесконечно более поздних, чем прибытие Хенгиста и Хорзы[4]. Ошибка здесь непростительна, так как речь идет об относительно недавних изменениях, которые легко изучить и оценить. Но истинная опасность кроется в самом принципе рассуждения, ибо он, если не остеречься, способен повлечь за собой много других ошибок, которые гораздо труднее обнаружить. Слишком часто к методу, самому по себе разумному, добавляют совершенно произвольный постулат о неизменности древних аграрных обычаев. Истина совсем в другом. Говоря по правде, правила обработки изменялись в старину меньше, чем в наши дни. Причиной того были материальные трудности, препятствовавшие их изменению, состояние экономики с более медленными реакциями и окружающий традиционализм. Кроме того, документы, рассказывающие нам об изменениях правил обработки в древности, обычно очень скудны и недостаточно ясны. И все-таки, как мы увидим в ходе изложения, эти правила никак не могли претендовать на какое-то мнимое постоянство. Иногда внезапное нарушение ритма деревенской жизни — опустошение, заселение после войны — принуждало проводить борозды по новому плану; иногда, как в новое время[5] в Провансе, община решала сразу изменить дедовский обычай; еще чаще от первоначального порядка уклонялись почти незаметно и, быть может, невольно. Конечно, прекрасная романтическая фраза, в которой Мейтцен выразил почти мучительное чувство, знакомое всем исследователям, посвятившим часть своей жизни изучению аграрных древностей, вполне справедлива: «В каждой деревне мы прогуливаемся среди руин предыстории, более древних, чем романтические остатки бургов или обветшавшие стены городов».

Действительно, на многих землях контуры полей значительно превосходят по древности самые старые камни. Но как раз эти остатки никогда не были руинами в полном смысле слова — они скорее похожи на те сложные сооружения архаической структуры, которые в течение столетий служили жилищами, все время переделываясь. Поэтому они почти совсем не дошли до нас в своем чистом виде. Оболочка деревни очень стара, но на нее часто ставили заплаты. Умышленно пренебрегать этими изменениями и даже отказываться исследовать их означало бы отрицать самую жизнь, которая есть не что иное, как движение. Проследим же, раз это нужно, ход времен в обратном порядке, но будем делать это этап за этапом, оставаясь всегда внимательным к неправильностям и отклонениям кривой и не стремясь перейти одним прыжком (как это слишком часто делают) от XVIII века к неолиту. Обратный метод, разумно применяемый, вовсе не требует от близкого прошлого фотографии, которую затем достаточно проэцировать в неизменном виде, чтобы получать застывшее изображение все более и более отдаленных веков. Он претендует только на то, чтобы, начав с последней части фильма, попытаться затем показать его в обратном порядке, примирившись с тем, что там будет много пробелов, но твердо решив не нарушать его движения.

Страсбург,

10 июля 1931 года.

БИБЛИОГРАФИЧЕСКАЯ СПРАВКА

Нет ничего более трудного, чем разрешить проблему ссылок в книге синтетического характера. Может быть, ради облегчения изложения следовало не давать их совсем? Это значило бы пренебречь тем законом честности, который обязывает каждого историка не выдвигать никаких положений, которые нельзя было бы проверить. Дать ссылки в полном объеме? Тогда примечания поглотили бы большую часть страниц книга. Я остановился на таком решении: во-первых, воздерживаться от всяких ссылок р тех случаях, когда компетентный ученый может легко отыскать указанные факты или тексты (либо потому, что они содержатся в широко известном документе или же источнике, названном по ходу изложения, нахождение которого облегчается хорошими указателями, либо потому, что они заимствованы из работы, название которой фигурирует в нижеследующем библиографическом списке, и при этом сама их сущность ясно указывает, из какой именно книги они взяты); во-вторых, тщательно уточнять источник в тех случаях, когда ясно видно, что без соответствующего указания самый осведомленный читатель был бы не в состоянии его найти. Я не скрываю от самого себя неудобства этого метода: он неизбежно предполагает некоторую долю произвола; он подвергает меня опасности оказаться неблагодарным по отношению к тем историкам, чьи работы я использую гораздо чаще, чем ссылаюсь на них. Но что поделаешь! Необходимо было что-то выбрать.

Следующая ниже «справка» сознательно ограничивается главнейшими работами. В ней упомянуты только работы, относящиеся к Франции. Однако я должен с самого начала указать, хотя бы в двух словах, на ту пользу, которую я извлек из зарубежных работ, посвященных сельской истории других стран: без сравнений, которые они позволяют мне сделать, без черпаемых в них стимулов к исследованию настоящую книгу, по правде сказать, невозможно было бы написать. Указать все работы, которыми я пользовался, значило бы составить библиографию европейского масштаба. Но я должен по крайней мере упомянуть некоторых ведущих ученых: такие имена, как Георг Гансен, Г. Ф. Кнапп, Мейтцен, Градманн в Германии, Сибом, Мейтленд, Виноградов, Тоуни в Великобритании, Де Маре в Бельгии, должны произноситься историком сельского общества с самой горячей признательностью^{4}.

I. Работы по истории сельского населения Франции в различные эпохи

Augé-Laribé M., Lévolution de la France agricole, 1912.

Augê-Laribé M., Lagriculture pendant la guerre, s. d. (Histoire économique de la guerre, série française).

Fustel de Coulanges, Lalleu et le domaine rural pendant lépoque mérovingienne, 1889.

Guéraird В., Polyptyque de labbé Irminon, t. I (Prolégomènes), 1844.

Кареев H. И., Крестьяне и крестьянский вопрос во Франции в последней четверти XVIII в., М., 1879.

Лучицкий И. В., Состояние земледельческих классов во Франции накануне революции, Киев, 1912.

Sée H., Les classes rurales et le régime domanial en France au moyen âge, 1901.

II. Основные локальные исследования

Allix A., LOisans, étude géographique, 1929.

Arbos Ph., La vie pastorale dans les Alpes françaises, 1922.

De Robillard de Beaurepaire Сh., Notes et documents concernant létat des campagnes de la Haute Normandie dans les derniers temps du moyen âge, 1865.

Вezard Y., La vie rurale dans le sud de région parisienne de 1450 à 1560, 1929. Blanchard R., La Flandre, 1906.

[3] Цензовая монархия — период Реставрации и Июльской монархии. — Прим. ред.

[4] Братья Хенгист и Хорза — вожди первых отрядов саксов, вторгшихся в Британию и обосновавшихся в Кенте около 450–455 годов. — Прим. ред.

[5] Под новым временем здесь и повсюду дальше автор имеет в виду XVI–XVIII века; соответственно средние века охватывают время до XVI века, а конец средневековья — это XV век. — Прим. ред.