Характерные черты французской аграрной истории: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Но это столь желанное благо нужно было купить. Если стремление получить его было начиная с XIII века почти везде одинаковым, то возможности к этому, напротив, были в разных провинциях крайне различными. Достать необходимые деньги могли только те крестьяне, которые в результате продажи продуктов сделали некоторые сбережения, или же те, которые находили в пределах досягаемости заимодавцев, готовых поместить свои капиталы в деревне, особенно в форме конституирования ренты, игравшего в тогдашней экономике роль сегодняшней ипотеки, — словом, те, кто жил в такой местности, где обмен был уже сильно развит, городские рынки способны были поглотить довольно большое количество сельскохозяйственных продуктов, а Деньги и предпринимательский дух были достаточно распространены, чтобы возник класс крупных или мелких капиталистов. Со второй половины XIII столетия все эти черты оказались присущими парижскому району; вот почему серваж, бывший здесь когда-то уделом подавляющего большинства населения, полностью исчез еще до воцарения Валуа[92]. Там, где экономические условия были менее благоприятны, он сохранился гораздо дольше. В XIV веке те же самые парижские церкви, у которых не было ни одного серва. в округе этого крупного города, еще имели их в большом количестве в своих поместьях в Шампани; те же самые орлеанские монастыри, которые уже во времена Людовика Святого освободили всех своих крепостных в Бос, при Франциске I еще взимали менморт и формарьяж в своих деревнях в Солони (Sologne)[93]. Это свидетельствует о справедливости мнения, что освобождение как массовое явление вызвано не столько индивидуальным настроением того или иного сеньора, сколько условиями, присущими крупным социальным группам. В Шампани, в провинциях Центра, в герцогстве Бургундском и в соседнем графстве[94] это движение продолжалось до самой середины XVI столетия, не спеша, порой медленнее, порой быстрее (было бы очень желательно, чтобы точные исследования позволили бы когда-нибудь проследить их кривую). Ни в обеих Бургундиях[95], ни в Центре оно не достигло, впрочем, своего полного завершения.

Начиная со второй половины XVI века сеньоры, все более и более цеплявшиеся, как мы увидим, за сохранение авоих прав, особенно тех, которые (как право «мертвой руки») сулили им выгоды в виде земельных прибавлений, перестали сочувственно относиться к освобождению. Для деревень, не ставших еще свободными, получить свободу становилось все труднее. До самой революции кое-где продолжали еще существовать островки серважа, правда весьма отличавшегося от его первоначальной формы.

Но сначала кризис, а затем перемены в сеньориальном землевладении были вызваны начиная с XV века не столько уменьшением судебной власти сеньоров или ослаблением личных связей между ними и их сервами, сколько чисто экономическими причинами.

II. Кризис сеньориального землевладения

Два последних столетия средневековья повсюду в Западной и Центральной Европе были периодом бедствий для деревень и их обезлюдения; пожалуй, это была расплата за процветание XIII века. Крупные политические образования предыдущей эпохи — монархии Капетингов и Плантагенетов и в меньшей степени княжеские «земли» новой Германии, — вовлекавшиеся просто в силу своего могущества в разного рода военные авантюры, были в то время неспособны выполнять свою функцию охраны порядка, в которой заключался смысл их существования. Концентрация людей — следствие расчисток и роста населения — представляла крайне благоприятную почву для эпидемий. Англия периода войны Роз и крупных аграрных восстаний, Германия, где умножались Wüstungen (то есть покинутые в то время и никогда больше не восстанавливавшиеся деревни), представляют аналогию с Францией, еще более пострадавшей и поистине обескровленной, с Францией эпохи Столетней войны, жертвой разбойников с большой дороги, опустошенной жакериями и репрессиями еще более ужасными, чем сами восстания, с Францией, сами силы возрождения которой были поражены «великой смертностью».

Когда с победой Валуа установился относительный мир, нарушавшийся еще множеством смут при Карле VII и Людовике XI, значительная часть королевства была не чем иным, как огромной опустошенной зоной. Все современные тексты (хронисты в меньшей степени, чем множество скромных и правдивых памятников — расследований, регистров епископских объездов, инвентарей, грамот освобождения или установления ценза) описывают ужас, внушаемый этими сельскими местностями, где «не слышно больше ни пения петухов, ни кудахтанья кур». Сколько французов могли тогда повторить слова одного кагорского священника, который «за всю свою жизнь не видел в своей епархии ничего, кроме войны»! Привыкшие по малейшей тревоге, поднятой сторожами, искать убежища та речных островах или устраивать в лесах шалаш из ветвей, вынужденные в течение долгих дней тесниться внутри городских стен, где среди неимущих и слишком скученных людей чума свирепствовала еще сильнее, многие крестьяне постепенно теряли связь со своей землей. Земледельцы из области Кагора массами бежали в долину Гаронны и вплоть до Конта-Венесеена[96]. Во многих местах целые деревни оставались покинутыми иногда в течение нескольких поколений. Если же где и продолжали существовать кое-какие жители, то это были обычно лишь горсточки людей. В предгорьях Альп, в Перигоре, в Сенонэ (Sénonais)[97] на месте полей и виноградников вырос лес. Многие земли поросли «терновником, кустарником и иными зарослями». Старые границы полей стерлись. Когда к концу XV века земли аббатства Во-де-Сернэ (Vaux-de-Cernay) начали заселяться вновь, «не было ни мужчины, ни женщины, которые могли бы сказать, где находились их наследственные участки».

Следы некоторых этих опустошений были ликвидированы лишь спустя много столетий, а некоторые не изгладились никогда. Появившиеся в это время в Пюизэ (Puisaye) залежные земли начали вновь обрабатываться только в XIX веке. Даже тогда, когда поля распахивались снова, разрушенные деревни часто не восстанавливались; население концентрировалось. Земли Бессей (Bessey), в Бургундии, пришлось раздать добрым людям двух смежных общин; сам же населенный пункт был навсегда стерт с географической карты. Из двенадцати деревень, разрушенных тогда в графстве Монбельяр, десять так и не были восстановлены. Восстановление шло, однако, почти повсюду, но очень медленно. В Рен-мулэне (Rennemoulin), к югу от Парижа, два земледельца хвастались в 1483 году тем, что они первые (один — за 12–13 лет, другой — за 8–9 лет) «распахали» землю. Иногда поодиночке возвращались старые жители, а вместе с ними и некоторые из их прежних соседей, чья бывшая земля, находившаяся совсем близко, оставалась еще заросшей кустарником. В других местах сеньоры, заинтересованные в возобновлении обработки земли, призывали чужеземцев: итальянцев — в Прованс, савоияров, французов с севера или из Бургундии, даже немцев — в Валентинуа и в Конта-Венессен, жителей Бретани, Лимузева и Турени — в округ Санса. Или же в один прекрасный день на этих заброшенных землях поселялись бродяги. Таковы три бедняка из Нормандии, которые в 1457 году составляли все население местечка Маньи-ле-Гамо (Magny-les-Hameaux), около Парижа. В Ла-Шапель-ла-Рэне (La-Chapelle-la-Reine), в Гатинэ[98], в 1480 году два новых жителя были родом из Божолэ (Beaujolais), третий — из Анжу, а четвертый — из Турени. Недалеко оттуда, в Водуэ (Vaudoué) одним из первых пионеров был нормандец; такая же картина наблюдается и во Фромоне (Fromont), в том же маленьком кантоне. Перерыв в заселении был иногда столь продолжителен и преобладание переселенческих элементов столь значительно, что это запечатлелось в памяти деревни как перелом; замечено, что в Реклозе (Recloses), в Гатинэ, топонимика изменилась с XIV по XV век почти полностью. Как можно перед лицом этой человеческой мешанины безапелляционно заявлять об этнической чистоте крестьянского населения, в противоположность смешению в городах? Дело вторичного освоения земли продолжалось до второго «ли третьего десятилетия XVI века: волнующий пример терпения и жизненных сил, память о котором еще свежа у нынешних поколений^{96}.

Нищета крестьян была ужасающей. Но в целом восстановление было для них благоприятным. Чтобы обеспечить заселение, — источник доходов, — сеньоры зачастую предоставляли крестьянам значительные привилегии; действие одних из них было немедленным — временное освобождение от повинностей, предоставление в пользование инвентаря или семян; действие других было более длительным — различные льготы, очень умеренный размер ценза. В 1395 году монахи Сен-Жермен-де-Пре предприняли первую тщетную попытку восстановить свой виноградник в Валантоне (Valenton); они предлагали тогда землю за ценз в 8 су с арпана. С 1456 года они предприняли новые попытки. Хотя за истекший период содержание драгоценного металла в монетах заметно снизилось, им пришлось придерживаться почти постоянно цифры ниже 4 су: по-видимому, именно эта цена позволила достигнуть успеха^{97}. По закону сеньоры имели право присваивать земли, слишком долго остававшиеся необработанными. Из предосторожности они зачастую заставляли признать за ними это право, притом в точных выражениях. Но они делали это для того, чтобы иметь возможность раздать залежные земли новым держателям, не дожидаясь проблематического возвращения старых земледельцев, а не для того, чтобы присоединить их к своим собственным доменам. В это время у сеньоров не было желания заменить наследственное держание широкой непосредственной эксплуатацией земли или временной арендой. Сеньория была восстановлена (следуя старым обычным нормам) в виде скопления мелких хозяйств вокруг домена, который не превышал обычно средних размеров. Конечно, жизнь крестьянина и после кризиса по-прежнему была тяжелой. Один англичанин, Фортескью[99], писавший в правление Людовика XI, при сопоставлении положения сельских масс в своей стране и во Франции приберег для французской створки этого диптиха самые мрачные краски. Вполне обоснованно подчеркивает он то бремя, которое становится для нашей деревни все тяжелее и тяжелее, — королевскую фискальную систему. Но каким бы тонким юристом он ни был, он забыл один очень существенный факт: задавленный налогами, плохо питавшийся, плохо одетый, весьма безразличный к жизненным удобствам, французский крестьянин не перестал, однако, владеть своей землей в качестве наследственного держания.

Чем объяснить, что крестьянское население в конце концов вышло победителем из испытания, которое могло стать для него роковым? Несомненно, оно извлекло в конечном счете пользу даже из бедствий, следы которых носили его пахотные поля, даже из смерти, от которой поредели его собственные ряды. Рабочей силы не хватало, и поэтому она была дорогой. Заработная плата как в сельских местностях, так и в городах неизменно повышалась, несмотря на королевские ордонансы и постановления местных властей, которые, тщетно пытаясь остановить это повышение, оставили нам неопровержимые доказательства его существования. Было замечено, что во времена Карла V благодаря повышению оплаты рабочих дней многие батраки смогли приобрести землю{98}. Крупное хозяйство, обрабатываемое «слугами» (valets) (если предположить, что сеньор возымел намерение создать таковое), было бы в высшей степени дорогостоящим. Здравый смысл подсказывал сеньорам, что лучше разделить землю на участки. Но так как земля вновь была в избытке, а людей не хватало, приходилось для привлечения держателей не слишком много требовать с них и особенно гарантировать им ту наследственность, к которой они привыкли и от которой не отказались бы без сопротивления.

Однако эти арифметические соображения не могут всего объяснить. В XVII веке новые войны сопровождались в некоторых провинциях, например в Бургундии и Лотарингии, совершенно такими же опустошениями. Здесь наблюдалась та же картина: поросшие кустарником земли, где исчезли всякие границы между полями, опустевшие деревни и кое-где среди руин несколько бедняков, вернувшихся к обычаям первобытной эпохи и живущих охотой или рыбной ловлей; восстановление осуществлялось медленно, частично силами иностранцев. Но на этот раз сеньоры смогли использовать восстановление в своих интересах. Это объясняется тем, что обновленный и уже разбогатевший сеньориальный класс осознал свое могущество и выработал гораздо более совершенные, чем раньше, методы ведения хозяйства. В конце же средних веков мелкие хозяйства, напротив, находились под властью класса обессилевшего, разоренного и мало способного, в силу своего мышления, приспособиться к не имевшей прецедентов ситуации.

Этот класс был разорен прежде всего в результате опустошения деревни. Несомненно, для светского дворянства война имела свои выгоды — рыцарь не брезговал ни выкупами, ни грабежом. Когда в 1382 году Карл VI собрал в Мелэие армию, которая должна была наказать непокорный Париж, было замечено, что собравшиеся под королевским знаменем дворяне захватили с собой повозки, куда они рассчитывали свалить все награбленное в большом городе^{99}. Но разве могла эта капризная и подверженная стольким превратностям судьбы добыча или даже те придворные пенсии, требование которых, чтобы свести концы с концами, все более и более входило в привычку крупных и мелких дворян, идти в сравнение с добрыми регулярными доходами от стольких видов ценза, тальи или десятины, которые были сведены на нет бедствиями эпохи? Многие родовитые сеньоры, лишившиеся своего домена и неспособные принудить себя к бережливости, жили к концу Столетней войны бог знает как. Что касается церковных общин, то им удавалось с трудом прокормить лишь небольшое число монахов.

Больше того, если по счастливой случайности старые поборы продолжали уплачиваться или их удавалось восстановить, то, будучи взимаемы в деньгах (случай очень частый начиная с XIII века, за исключением десятины), они по своей реальной ценности были значительно ниже прежних. С конца XV века падение стоимости денег достигло значительных размеров; оно еще более усилилось и стало почти головокружительным в следующем столетии. Денежный кризис был главной причиной быстрого обнищания сеньориального класса. В нем надо различать две фазы, весьма различные по своей сущности и по времени, но последствия которых тесно пере — плелись: сперва обесценение счетной монеты, а затем — обесценение содержавшегося в ней металла[100].

Старая Франция — наследница сложных денежных традиций, кодифицированных при Каролингах, — вела свои расчеты на ливры, су и денье. Соотношения этих трех единиц между собой были незыблемы: 1 ливр равнялся 20 су, а 1 су равнялось 12 денье. Но ни одна из них по своему материальному содержанию уже давно не соответствовала чему-либо стабильному. В течение многих столетий из французских монетных дворов выходили только серебряные денье[101]. Их номинальная стоимость была всегда одинакова; содержание же в них драгоценного металла было, напротив, весьма различно в зависимости от места и времени. В целом оно сильно уменьшилось. При Людовике Святом монета достоинством в денье стала такой безделицей, что она могла служить лишь в качестве мелкой разменной монеты (особенно в обществе, где денежное обращение стало гораздо более интенсивным, чем раньше) и действительно навсегда сохранила эту роль. Отныне королевская власть, сосредоточившая в своих руках почти всю чеканку монеты, начала чеканить более значительную по весу, по пробе и в принципе более высокую по стоимости серебряную и золотую монеты. Но эта необходимая реформа привела в конечном счете лишь к увеличению неустойчивости средств платежа, ибо между этими деньгами, лишенными, согласно старому обычаю, всякой надписи, уточняющей их курс (самые названия которых — гро, экю, аньель, франк, луи и т. д. — указывали лишь на тип монеты, а не на ее стоимость), с одной стороны, и между абстрактными мерами, каковыми являлись ливр или его доли, — с другой, соотношение устанавливалось только выпускавшим монету государством, притом таким образом, что монета данного типа считалась содержащей столько-то ливров, су и денье. Это соотношение, совершенно произвольное, могло меняться и действительно изменялось. Монета то «ослаблялась» — это означало, что то же количество металла соответствовало отныне большему числу счетных единиц (которые, следовательно, приобретали более «слабую» стоимость), — то «укреплялась» под влиянием обратного соотношения. Тот же самый вес золота, который 1 января 1337 года стоил ровно 1 ливр, начиная с 31 октября стоил 1 ливр 3 су и 1⁷/₉ денье. Это показатель «ослабления» монеты. 27 апреля 1346 года, спустя некоторое время, когда его стоимость в ливрах была еще более высокой, она была сведена к 16 су 8 денье. Это показатель «укрепления» монеты. Государственная власть предпринимала эти маневры по различным причинам, которые нам порой трудно выявить. Они приводили к новой чеканке монеты, являвшейся источником ощутимых прибылей для суверена. Они своевременно изменяли соотношение государственного долга и кредита. Они позволяли устанавливать соответствие между фактической ценой двух драгоценных металлов и их законным соотношением — вечная проблема биметаллических систем. Когда вследствие износа или под действием резцов слишком ловких спекулянтов содержание металла в обращавшейся монете уменьшалось по сравнению с ее первоначальным состоянием, «ослабление» приводило официальный курс металла в соответствие с реальным курсом. Наконец, в эпоху, когда финансовая техника была еще слишком примитивной и не знала банковых билетов и тонкостей колебаний учетного курса, эти «изменения» (mutations) давали государству единственную или почти единственную возможность воздействовать на обращение. С течением времени колебания кривой не принесли компенсации. В результате монета «ослабела», притом в значительной степени. В какой мере — это ясно покажут следующие цифры. Золотая стоимость турского ливра, основной счетной единицы, составляла в 1258 году примерно 112 франков 22 сантима в современной монете, в 1360 году — 64 франка 10 сантимов, в 1465 году — 40 франков 68 сантимов, в 1561 году — 21 франк 64 сантима, в 1666 году — 9 франков 39 сантимов, в 1774 году — 5 франков 16 сантимов, в 1793 году, накануне отмены старой денежной системы — 4 франка 82 сантима. К тому же эти цифры не учитывают наиболее сильных колебаний: после 1359 года содержание металла в ливре (тоже в золоте) равнялось 29 франкам 71 сантиму современной монеты, в 1720 году — 2 франкам 6 сантимам. То же происходило и со стоимостью серебряных денег[102].

В принципе все платежи (за исключением особых условий, оговоренных в некоторых торговых договорах) были выражены в счетной монете. Это же относится и к сеньориальным повинностям. Держатель вовсе не обязан был отдать такой-то вес золота или серебра, он должен был внести столько-то ливров, су или денье. Сумма этих платежей, хотя она и не означала никакой постоянной реальности, сама по себе считалась неизменной почти везде. Действительно, она регулировалась обычаем, иногда устным, иногда записанным (последний случай получал все большее распространение), во всяком случае, соблюдение его считалось обязательным, и в случае надобности суды заставляли уважать его. Разве повинности не называли в средневековом разговорном языке словом «обычаи» (coutumes), a виллана, который обязан был их выплачивать, — coutumier? В результате наследник какого-нибудь сеньора, получавшего в 1258 году 1 ливр, продолжал и в 1465 году получать столько же, но в 1258 году его предок получал в золотой стоимости что-то около 112 франков, наследник же должен был довольствоваться в 1465 году эквивалентом в 40 франков. Так и в наши дни заем, совершенный в 1913 году и продолжающий исчисляться во франках, означал для кредитора потерю ⁴/₅ одолженной суммы или около того. Таким образом, под одновременным воздействием юридического явления (обычая) и экономического явления (обесценивания денежной единицы) повинности крестьян постепенно уменьшились, тогда как их доходы (если они нанимались на работу или продавали свои продукты), не подвергаясь никакому основанному на обычае ограничению, смогли удержаться на уровне нового стандарта; сеньоры же постепенно разорялись.

Они разорялись медленно и вначале незаметно для самих себя. Лучшим доказательством этого является то обстоятельство, что в конце ХШ века и еще в XIV веке многие сеньориальные управления продолжали (что они охотно делали с тех пор, как распространилось употребление денег) благосклонно относиться к замене натуральных платежей денежными, обменивая таким образом прочную реальность всегда желанных съестных припасов на самое неустойчивое из средств обмена. Мы имеем сегодня достаточно доказательств тому, что, когда эталон стоимости остается номинально неизменным, люди долгое время не замечают его истинного обесценения: слово доминирует над вещью. Но рано или поздно наступает пробуждение. Не опасаясь впасть в ошибку, можно отнести к началу XV века тот момент, когда появилось сознание обесценения рент. Королевские или герцогские ордонансы (в Бретани, в Бургундии) рассказывают об этом явлении очень ясно^{100}. Писатели знакомят с ним общество. Но никто не сумел сделать это так, как Ален Шартье[103] в 1422 году. Послушаем его «рыцаря»: «У простолюдинов то преимущество, что их кошелек представляет собой как бы водоем, который собирал и собирает воды и стоки всех богатств этого королевства… ибо «ослабление» денег уменьшило их повинности и ренты, которые они нам должны, а невероятная дороговизна, установленная ими на продукты и работы, создала им состояние, которое они ежедневно собирают и копят»^{101}. Момент, когда начинают осознавать экономический процесс, очень важен, ибо с этого момента становится возможной борьба. Однако открытие и приведение в действие средств, способных пресечь это коварное кровопускание, не выпало ни на долю Алена Шартье, ни на долю его современников. Прежде чем действительно началась борьба, к первой причине обесценения добавилась другая, имевшая еще более быстрые последствия.

Полезно знать содержание металла в монете, но еще интереснее оценить ее покупательную способность. К несчастью, при современном состоянии исследований мы вынуждены ограничиться для средних веков на этот счет лишь предположениями. К тому же в стране, экономически очень раздробленной, меновая стоимость денег неизбежно сильно менялась в зависимости от района. Кроме того, в течение Столетней войны на всех рынках (некоторые цифры которых дошли до нас) она претерпевала очень резкие и очень сильные колебания, которые легко объясняются случайностями войны. Наоборот, бесспорно, что около 1500 года цены везде упали довольно низко. Золотом или серебром (главным образом серебром, так как золото служило лишь для крупных платежей) сеньор получал меньше прежнего, но эта небольшая сумма металла позволяла ему приобрести больше ценностей, чем он мог это сделать на такое же количество металла в непосредственно предшествующий период, — компенсация, хотя и недостаточная для восстановления равновесия, но тем не менее весьма ощутимая. В течение XVI века положение изменилось. Сначала интенсивная эксплуатация рудников Центральной Европы, а затем гораздо более значительные поступления сокровищ и металлов из рудников Америки (особенно после открытия в 1545 году великолепных сереброносных жил в Потози) чудовищно увеличили количество металла. В то же время возрастающая быстрота обращения в свою очередь увеличивала количество наличных денег. Это вызнало чрезвычайно сильное повышение цен. Этот процесс, общий в основных своих чертах для всей Европы, во Франции стал ощущаться начиная примерно с 1530 года. Раво подсчитал, что в Пуату покупательная способность ливра, равная при Людовике XI приблизительно 285 франкам в нашей монете, упала при Генрихе II в среднем до 135 франков, а при Генрихе IV — до 63. На протяжении полутора столетий в результате потери металлического содержания фиктивной единицы — ливра — и повышения цен покупательная способность ливра понизилась более чем на три четверти. Это потрясение оказало различное влияние на разные классы общества, которые жили непосредственно (или косвенно) за счет земли. Производители почти не пострадали. Серьезный ущерб был нанесен двум классам: поденщикам (в связи с ростом населения рабочая сила перестала быть такой дефицитной), заработная плата которых лишь с большим опозданием поспевала теперь за ростом цен на продукты питания, и сеньорам, которые были прежде всего рантье. В 1550 году сеньория Шатишьон-су-Мэш (Châtillon-sous-Maîche), во Франш-Койтэ, принесла своему господину доход в сумме 1673 франка, в 1600 году — 2333 франка — довольно значительный прогресс, почти на 150 процентов, что объяснялось, по-видимому, не только очень тщательным управлением, но главным образом тем обстоятельством, что в этом краю, который долгое время был экономически отсталым, сеньор собирал еще то в форме поборов, то со своего домена довольно много сельскохозяйственных продуктов, которые он продавал. Случай этот является, стало быть, относительно благоприятным. Но в этой же местности в период между двумя указанными годами цена пшеницы, не говоря ни о чем другом, возросла на 200 процентов. Даже там, где в виде исключения цифры на первый взгляд как будто свидетельствуют о прибыли, изучение экономических фактов обнаруживает убыток[104].

Не все сеньориальные имущества были задеты в одинаковой степени. Большинство церковных учреждений сосредоточили в своих руках десятину, значительные прибыли от которой оставались неизменными. В некоторых провинциях, стоявших в стороне от крупных экономических сдвигов, замена первоначальных натуральных повинностей денежными всегда носила скромные размеры. С другой стороны, сеньоры (особенно, возможно, мелкие владельцы фьефов) сохранили здесь относительно большую часть своих доменов. Вследствие забавной превратности судьбы дворянство пострадало здесь значительно меньше, чем в издавна богатых районах, где все базировалось на деньгах. В других случаях общая крупная сумма денежных рент, делавшая их обесценение менее пагубным, обладание десятинами или шампарами, добавочные доходы от государственных и придворных должностей — все это позволило некоторым семьям пережить трудности момента без слишком большого ущерба и впоследствии устранить их. Обесценение денег не прозвучало похоронным звоном для старого дворянства. Тем не менее очевидно, что многие древние роды пришли тогда в упадок. Некоторые избежали катастрофы лишь благодаря тому, что пренебрегли на время своим социальным положением и обратились к торговле. Другие, более многочисленные, переживали один кризис за другим и смогли в конечном счете спастись, лишь пожертвовав частью своего родового владения.

Вот родовитый дворянин, нуждающийся в деньгах. Вначале он довольствуется тем, что берет взаймы, закладывая иногда свою землю или устанавливая на нее ипотеку. Но как возвратить долг? В конечном счете ему приходится примириться не только с продажей нескольких полей, но даже нескольких сеньорий, иногда самому кредитору или же другим покупателям, чьи экю позволили бы погасить самые неотложные долги. К какому социальному слою принадлежали новые владельцы? Это равносильно вопросу, у кого имелись деньги? Замок, почетная скамья в приходской церкви, виселица — символ права высшей юстиции, — цензы, тальи, право «мертвой руки» — все величие и все доходы старой иерархической системы почти везде служили увеличению богатства и престижа человека буржуазного происхождения, чье состояние было создано благодаря торговле и должностям и который, уже получив звание дворянина или будучи накануне этого события, превращался в сеньора. Так, например, вокруг Лиона, вплоть до Фореза (Forez), Божоле и Дофинэ, баронии, шателлении и всякого рода фьефы сосредоточивались таким образом в руках знатных семей лионского патрициата, разбогатевших благодаря торговле пряностями, сукноделию, рудникам или банкам, в руках семей французского происхождения (Камюсы, Лорансены, Виноли, Варей), итальянского (Гаданьи и Гоиди) и немецкого (Клеберти). Из сорока сеньорий, проданных коннетаблем Бурбоном или ликвидированных после конфискации его имуществ, только три были куплены родовитыми дворянами. И неважно, если, как утверждает старое предание, меняла Клод Лорансен, сын суконщика и внук кабатчика, вынужден лезть из кожи, чтобы добиться оммажа от своих новых вассалов в купленной им у самой дочери Людовика XI баронии. Его жена стала тем не менее статс-дамой королевы, а его старший сын — королевским священником^{102}. Но сеньориальный строй не был разрушен. Более того, он не замедлил обрести новую силу. Однако сеньориальная собственность в значительной мере переменила владельцев.

Однако мы вовсе не хотим сказать, как это иногда делалось, что в это время появляется «новый претендент на владение землей — буржуа». С тех лор как появилась буржуазия, ее представители не только приобретали в большом количестве земли вокруг городов, но наиболее выдающиеся из них постепенно проникали в среду сеньоров. Ренье Аккор, камергер графов Шампани, был буржуа; таково же происхождение дОржемонов, разбогатевших, несомненно, на управлении ярмарками Ланьи (Lagny)[105]; Робер Алорж, торговец вином в Руане, откупщик налогов и ростовщик, также буржуа. Все они положили начало (первый — в XIII веке, другие — в XIV и в начале XV веков) сеньориальным владениям своих семей, богатству, которому позавидовали бы Камюсы и Лорансены, жившие при Франциске 1^{103}. Но никогда раньше этот переход буржуазии в ряды дворянства не носил такого массового характера. И в таком масштабе он больше не повторился. В XVII веке каста была уже наполовину замкнута. Конечно, она продолжала еще вбирать много новых элементов, но в менее значительном количестве и не так быстро. В социальной истории Франции, особенно в ее аграрной истории, нет более решающего события, чем это завоевание земли буржуазией, быстро укрепившей свои позиции. XIV век был отмечен бурной антидворянской реакцией. В этой «войне не дворян против дворян», по выражению того времени, буржуа и крестьяне часто оказывались союзниками. Этьенн Марсель был союзником жаков, а добрые купцы Нима не питали к рыцарям своего края более нежных чувств, чем тюшены[106] лангедокских деревень. Перешагнем через одно или полтора столетия. Теперь этьенны марсели стали дворянами — в результате пожалования королем дворянских званий — и сеньорами — вследствие экономических изменений. Вся сила буржуазии, по крайней мере высшей буржуазии и тех, кто стремился возвыситься до нее, была направлена на поддержку сеньориального строя. Но новым людям присущ новый дух. Сделавшись наследниками прежних земельных рантье, эти торговцы, эти откупщики государственных налогов, эти кредиторы королей и вельмож, привыкшие аккуратно, изворотливо и в то же время смело управлять движимым имуществом, не изменили ни своему умственному окладу, ни своему честолюбию. То, что они принесли с собой в методы управления недавно приобретенными имениями, то, что переняли у них самые родовитые дворяне (если им удалось сохранить свои наследственные богатства), то, что приносили порой с собой их дочери (разоренные дворяне часто домогались этих выгодных браков) в старинные семьи, чье родовое имущество зачастую было спасено благодаря какой-нибудь энергичной женщине, — ©се это свидетельствует об умственном окладе деловых людей, привыкших подсчитывать прибыли и убытки, способных при случае пойти на затраты, пусть временно безрезультатные, но от которых зависят будущие барыши. Скажем прямо, все это говорит о капиталистическом складе ума. Такова была закваска, которая должна была изменить методы сеньориальной эксплуатации.

III. «Сеньориальная реакция»: крупная и мелкая собственность

Обесценение рент было фактом европейского масштаба. Попытки, предпринятые более или менее обновленным сеньориальным /классом для восстановления своего богатства, носили также общеевропейский характер. В Германии, в Англии, в Польше и во Франции одна и та же экономическая драма вызвала аналогичные проблемы. Но различные социальные и политические условия этих стран заставили тех, чьи интересы оказались ущемленными, действовать разными методами.

В Восточной Германии, по ту сторону Эльбы, как и в простиравшихся к востоку от нее славянских странах, вся старая сеньориальная система изменилась и уступила место новому порядку. Повинности не приносили больше дохода. Но за этим дело не станет! Дворянин сам станет производителем и продавцом зерна. Он сосредоточивает в своих руках отнятые у крестьян поля, создает крупное домениальное хозяйство, вокруг которого существует определенное количество мелких ферм, как рае достаточное для того, чтобы с лихвой обеспечить его барщинным трудом. Все более крепкие узы привязывают крестьян к господину, обеспечивая ему их принудительный даровой труд: домен поглотил или обескровил держания. В Англии развитие шло совсем иным путем. Там, правда, также получила широкое распространение обработка земли самим собственником за счет крестьянских и общинных земель. Однако сквайр в значительной степени остается рантье. Но большинство его рент уже не являются больше неизменными. Отныне мелкие держания предоставляются в лучшем случае на определенный срок, а еще чаще это зависит от воли сеньора: при всяком возобновлении договора нет ничего проще, как привести арендную плату в соответствие с экономическими условиями момента. Следовательно, на двух концах Европы основные черты развития были одинаковы; система наследственных держаний, в первую очередь ответственная за кризис, была выброшена за борт.

Но во Франции невозможно было осуществить это в такой резкой форме. Оставим в стороне для упрощения Восточную Германию и Польшу, институты которых, дававшие столько власти сеньориальному классу, резко отличались от институтов нашей монархии. Ограничимся сравнением с Англией. Примерно в XIII веке положение по обе стороны Ла-Манша было в общих чертах одинаково — обычай, особый для каждой сеньории, защищал крестьянина и практически обеспечивал ему наследственность держания. Но какая власть заботилась о соблюдении обычая? В этом отношении замечается очень сильный контраст. С XII века английские короли чрезвычайно энергично устанавливают свою судебную власть. Их суды господствуют над старыми судами свободных людей и над сеньориальной юрисдикцией, им подчиняется вся страна. Но за эту редкую скороспелость пришлось расплачиваться, В XII веке связи зависимости были еще слишком сильны, чтобы можно было допустить (или даже помыслить об этом), что между сеньорам и его непосредственными подданными может кто-нибудь встать, будь то даже сам король. При Плантагенетах внутри своего мавора (так называется в Англии поместье) сеньор не может наказывать за убийства, — такие преступления подлежали ведению общего права. Его вилланы, которые за свои держания обязаны были перед ним повинностями и барщиной, могли быть вызваны во многих случаях в государственный суд. Но то, что касалось их держаний, должен был решать сам сеньор или его суд. Разумеется, сеньориальный суд должен был судить согласно обычаю; он часто так и делал или считал, что так делает. Но чем, в сущности, является обычай (если он не записан), как не правилом судебной практики? Можно ли удивляться тому, что материальные судьи истолковывали прецеденты в смысле, благоприятном для интересов господина? В XIV и XV веках они все менее и менее охотно признавали наследственность вилланского держания, которое было принято называть держанием по копии (copyhold), потому что оно считалось доказанным только в том случае, если оно было внесено в опись сеньориального имения. Правда, в конце XV века наступил момент, когда королевские чиновники, преодолев, наконец, старую преграду, решились вмешаться во внутренние дела манора. Но они в свою очередь могли выносить свои решения, только основываясь на обычаях различных поместий в том виде, в каком они их застали, то есть уже почти повсюду переработанных. Они установили временность крестьянского владения во всех местах, то есть в значительно большем числе маноров, чем те, где эта временность уже вошла в обычай.

Во Франции эволюция королевской юстиции шла совсем иными путями и позже на целое столетие по сравнению с Англией. То присваивая себе какой-нибудь «случай» (cas), то получая апелляции от того или иного поместья, королевские суды начиная с XIII века подрывали постепенно позиции сеньориальных судов, притом без крупных законодательных постановлений, которые можно было бы сравнить с «ассизами» Плантагенетов, без обобщений, но также и без резко выраженных границ. Возникающие между сеньором и его держателями судебные процессы никогда не исключались в принципе из ведения королевских судов. С самого начала, если для этого представлялся случай, королевские чиновники, не колеблясь, принимались за эти дела. Они судили, само собой разумеется, согласно местному обычаю (фиксации которого они тем самым способствовали). Часто они судили в ущерб крестьянину, повинности которого они таким образом увековечивали, а порой (когда злоупотребления превращались в прецеденты) и отягчали, но зато к большой выгоде для его наследственных прав. В XVI веке закрепленная судебной практикой наследственность держаний слишком прочно вошла в обычай, чтобы ее можно теперь оспаривать. С тех пор как законы Юстиниана стали преподаваться в школах, серьезная проблема номенклатуры всегда привлекала к себе внимание юристов. Сеньориальная организация, а над ней и вся феодальная система отягощали землю целой иерархией напластованных друг на друга вещных прав, в основе которых лежали обычаи или договоры и каждое из которых было одинаково уважаемо в своей сфере; но ни одно из них не обладало господствующим, абсолютным характером квиритокой собственности. Практически в течение долгих столетий все судебные процессы, связанные с господством над землей или с приносимыми ею доходами, рассматривали вопрос не собственности, a saisine (то есть владения, защищаемого и узаконенного традицией). Но римские категории настоятельно навязывали себя ученым. Кто же был собственником: сеньор фьефа или вассал, сеньор держания или виллан? Это нужно было знать любой иеной. Мы занимаемся здесь только держанием, исключая фьеф и оставляя в стороне все смешанные системы (таково, например, различие двух видов доменов — direct и utile[107]), которые были созданы на протяжении веков. Юридическая доктрина долго колебалась в поисках истинного собственника, но уже в XIII веке нашлись юристы-практики, а в XVI веке и авторы вроде знаменитого Дюмулена[108], которые сошлись на признании этого титула за держателем. В XVIII веке это стало общим мнением^{104}.[109] В самих сеньориальных описях (terriers — нечто вроде кадастров, введенных сеньориальной администрацией для облегчения взимания повинностей) это вещее слово «собственники» помещалось обычно в начале столбца, в который были внесены имена владельцев земель, обязанных повинностями. Действительно, это слово полно смысла; оно подтверждало и укрепляло понятие непрерывности, присущее тому вещному праву, которое держатель по традиции осуществлял в отношении своего дома и своих полей. Вследствие любопытного исторического парадокса именно медлительность развития французского юридического развития оказалась более выгодной для сельских жителей, чем смелые установления нормандских и анжуйских королей Англии.

Собирались ли французские сеньоры, не имевшие юридически права захватить землю, сложить оружие перед лицом катастрофы, которой угрожали им экономические изменения? Думать так — значит плохо понимать тот дух, который новые владельцы фьефов, воспитанные в школе буржуазного богатства, принесли с собой в тот класс, к которому они недавно приобщились. Однако нужно было применить более хитрые и более гибкие методы. Сеньориальные права как таковые вовсе не потеряли ©сякой ценности, но их доходность сильно упала. Можно ли было повысить ее путем более тщательного управления? Система, сделавшая сеньора в гораздо большей степени рантье, чем предпринимателем, с течением времени оказалась вредной; почему же не попытаться дать задний ход и, избегая насилия, ибо насилие не было дозволено, упорно и искусно потрудиться над восстановлением домена?

К концу средних, веков многие старые поборы перестали регулярно взиматься именно потому, что они были мало доходны, а также по причине бесхозяйственности, столь обычной для многих дворянских семей. Сеньор терял при этом не только ежегодную ренту, ценность которой была обычно незначительной, но также (а это важнее) надежду и возможность доказать в тот день, когда земля переменит владельца (вследствие смерти или отчуждения), свое право потребовать взимаемый при передаче собственности побор, также закрепленный за ним, как правило, обычаем, но размер которого был относительно высок. Порой уже невозможно было толком разобрать, от какой именно сеньории зависела та или иная парцелла. Подобные случаи в XVI веке не были редкостью. Они встречаются и в последующие столетия — до такой степени отношения зависимости (mouvances) были запутаны и их границы трудно определимы, — но все реже и реже. Это объясняется тем, что в сеньориальном управлении стали применять здравые, методы ведения дел; счетоводство, инвентари. Конечно, весь период существования сеньории ясно показал пользу периодических проверок и описей повинностей. Об этой заботе уже свидетельствуют каролингские полиптики, следующие вероятно, римской традиции, а после страшных смут X–XI веков — многочисленные книги цензов (censiers) и описи земель (terriers). Но начиная с великого восстановления после Столетней войны этих документов становится все больше, они составляются в том же поместье через все меньшие промежутки времени и становятся все более методическими и тщательными. По правде говоря, у всех них был один недостаток: они стоили довольно дорого. Но кто платил за них? Согласно юридическому принципу, держатель, как и вассал (стоявший выше его на общественной лестнице и наделенный фьефом), обязаны были в определенные моменты и при наличии мотивированной просьбы «признать» (avouer) за своим сеньором свое имущество и свои обязанности. Опись земель могла сойти за якобы простую сводку таких «признаний». Не следует ли отсюда, что и расходы по ее составлению также должны были нести вассалы и держатели? Однако для держаний «признание» всегда было исключительной формальностью; поэтому многократно заново переписываемая опись грозила добавлением еще больших тягот; из старого юридического правила фактически извлекали новую повинность. Судебная практика была, по-видимому, разноречива; и при старом порядке в парламентах судебная практика очень редко бывала единообразной. Однако в конце концов с XVII века в значительной части королевства юриспруденция признала за сеньором право требовать от своих людей (в одних местах через каждые 30 лет, в других — даже через каждые 20 лет) полной или частичной (в зависимости от провинции) оплаты расходов по составлению опасных книг, закреплявших их зависимость^{105}. Как же после этого отказаться от дела, почти или целиком дарового, прибыльность которого была очевидна? Была создана целая техника, целая практика, кодифицированная литературой в XVIII веке, и в то же время целая корпорация специалистов, комиссаров, искусно прокладывавших себе дорогу в чаще прав. Вскоре не осталось больше ни одной замковой или монастырской библиотеки, где бы не выстраивались на полках, длинные ряды этих одетых в сафьян и пергамент описей: terriers, lièves, arpentements, marchements. Эти названия варьируются до бесконечности, и сами их разновидности очень различны; самые старые обычно намараны скверными каракулями, самые новые старательно выписаны изящным и ясным почерком. С конца XVII века они все чаще и чаще сопровождаются «геометрическими» планами или атласами: сама математика, используемая для изображения земель, была поставлена на службу экономике. Благодаря этим описям, которые следовали одна за другой из поколения в поколение (и даже быстрее), петли сеньориальной сети стягивались все сильнее. Никакой побор, сколь бы мал он ни был, уже не мог исчезнуть в силу давности.

Более того, при сличении старых документов, при выскабливании до дна сеньориального сундука очень силен был соблазн то оживить старое и вышедшее из употребления право, то распространить общую для провинции повинность на какую-нибудь территорию, которая до сих пор ускользала от нее, то извлечь из какого-нибудь определенного обычая юридическое положение, остававшееся до сих пор в тени, и даже просто включить в запутанную сеть прав совершенно новый побор. Какая слава для февдиста или сеньориального чиновника, какая польза для дойрой профессиональной репутации преподнести подобный подарок нанимателю! Прибавьте к этому непосредственную выгоду, ибо комиссары обычно получали недоимки от этих «открытий». «И они открывали много»{106}. «Вое переменилось в Бриёле (Brieulles)», — пишет в 1769 году уполномоченный принца Конде, едва закончив описание этого поместья. Правда, ему показали более старый документ, значительно менее благоприятный для «его светлости»: документ «недействительный и неправильный», который нужно остерегаться впредь показывать «кому бы то ни было»{107}.[110] Неясность традиций допускала множество плутней. Действительно, даже самый честный человек не всегда мог разобраться в этих дебрях и найти где начиналось правонарушение, тем более, что с точки зрения установившегося порядка даже постепенное ослабление старых повинностей было нарушением права, и, кроме того, сеньоры не всегда были неправы, обвиняя крестьян — «пройдох до последней степени», как говорила одна дама из Оверни{108}, — в том, что они каждый раз, как только могли, избегали платить наизаконнейшие повинности. Это были неизбежные юридические недоразумения между борющимися социальными силами. Что может быть менее определенным и, при отсутствии платины и инвара, более неустойчивым, чем эталоны измерений? Стоит изменить, как это сделал в XVIII веке один бретонский монастырь, размер буассо, служившего мерой при взимании шампара или десятины, и в результате вы обладатель нескольких лишних мешков зерна. При помощи хитроумных истолкований были увеличены и приспособлены к новым экономическим потребностям не только земельные ренты, но — (в еще большей степени — различные дополнительные поборы. Крестьяне герцогства Роганского издавна сносили в сеньориальный амбар зерновой оброк. Но в XVII веке бретонская сеньория впервые (или вновь) включается в товарооборот. Благородный герцог, совсем как прибалтийский дворянчик, превращается в торговца зерном. Отныне, в силу целого ряда постановлений Рейнского парламента, крестьяне должны возить зерно в более далекий морской порт. В Лотарингии еще в средние века некоторые сеньоры заставили признать за ними право «отдельного стада». Это означало, что при открытии земель под паром или общинных угодий для коллективного выпаса они освобождались от обязанности посылать свой окот в общее стадо деревни, благодаря этому они практически избегали докучливого надзора в отношении количества животных и пастбищных земель. В то время эти привилегии были очень редким явлением. В XVII и XVIII веках развитие торговли шерстью и мясом и участие (как и в предыдущем случае) сеньории в общей системе товарооборота сделали эту льготу более желанной; число обладавших ею значительно возросло; она была привилегией всех сеньоров, обладавших правом высшей юстиции, и большинства других. По закону они имели на это право лишь при условии, что сами будут его осуществлять. Однако, несмотря на самые ясные тексты, парламенты Меца и Нанеи (весьма способствовавшие признанию этой льготы за теми, кто ее требовал) разрешали сдавать ее в аренду крупным скотоводам. На другом конце королевства, в Беарне, парламент По (Pau) также принимал не моргнув глазом «признания», в которых, вопреки обычаю, многие владельцы фьефов присваивали себе аналогичное право, называвшееся там «сухой травой» (herbe morte){109}.

Не случайно почти в каждом из этих примеров (и в других бесчисленных случаях, на которые можно было бы сослаться) фигурирует слово «парламент». Массовый переход чиновной буржуазии в ряды дворянства, превращение юридической корпорации (вследствие наследственности и продажности должностей) в настоящую касту привели к тому, что все должности в королевских судах всех инстанций были заполнены сеньорами. Самый честный человек среди этих должностных лиц не мог отныне видеть вещи иначе, как через призму классового сознания. Избирательные собрания (в Германии — «Штаты», где господствовали дворяне; английские парламенты, представлявшие главным образом джентри; мировые судьи, бывшие хозяевами, сельской полиции и вербовавшиеся из той же среды) были самой надежной опорой сеньориального порядка. Во Франции эту роль играли суды бальяжей и сенешальств, президиальные суды и особенно парламенты. Если они и не дошли до разрешения эвикций держателей (совершенно невероятная юридическая революция, требовать которой никто и не решался), то все же они допустили множество мелких захватов, которые с течением времени сделались массовым явлением.

К счастью для крестьян, французский сеньориальный класс, который полностью подчинил своей власти судебную иерархию, не обладал другими рычагами управления (как это удалось английским джентри после революции и германскому юнкерству до восстановления монархической власти). Он был лишен политической власти и управления крупными административными учреждениями. Начиная с XVII века непосредственный представитель короля в каждой провинции, монсеньор интендант, хотя он и принадлежал по своему происхождению к сеньориальному миру, постоянно соперничал в силу характера своих функций с чиновной магистратурой. Кроме того, будучи по преимуществу фискальным агентом, он должен был защищать сельские общины, бывшие основным объектом обложения, от неумеренной сеньориальной эксплуатации. В общем целью его миссии было сохранение для государя его подданных. В Англии падение абсолютизма сделало возможным распространение, в интересах Джентри, знаменитого движения огораживаний, перестройки технических методов, которое (само по себе или по своим последствиям) фактически привело к разорению или экспроприации многочисленных держателей. Во Франции аналогичное явление привело к обратным результатам — победа абсолютной монархии ограничила размах «феодальной реакции». Но только ограничила. Слуги королевской власти всегда считали сеньориальный строй одной из главных опор государства и социального порядка. Они не поняли опасности парадокса, подмеченного Фортескью уже на рубеже нового времени: на плечи крестьянина все более и более ложилась тяжесть государственного фиска, в то время как старое бремя его обязательств по отношению к сеньору, который в монархическом государстве был всего лишь частным лицом, не было уничтожено или хотя бы значительно облегчено.

Мы уже видели, что посредством права «отдельного стада», посредством «сухой травы», то есть развивая скотоводство, сеньор старался получать доходы с земли непосредственно. Еще более способствовало этой цели восстановление домена.

[92] В 1328 году французский престол перешел от основной ветви династии Капетингов к боковой ветви, Валуа. — Прим. ред.

[93] Солонь — плато на юге от Орлеана с глинистой почвой, покрытое болотами и лесами. — Прим. ред.

[94] В соседнем графстве, то есть во Франш-Контэ. — Прим. ред.

[95] В обеих Бургундиях, то есть в герцогстве Бургундском и во Франш-Контэ. — Прим. ред.

[96] Конта-Венессен (Comtat-Venaissin) — область на восточном берегу Нижней Роны. — Прим. ред.

[97] Сенонэ (Sénonais) — округ города Санса в Шампани. — Прим. ред.

[98] Гатинэ — область на востоке от Орлеана, получившая свое название от gatines — «земель, заболоченных в результате зимних дождей»; имеется много прудов и болот, хорошие леса и луга. — Прим. ред.

[99] Канцлер Фортескью (около 1385–1479) — английский политический деятель и писатель, автор трактата «Управление Англией или различие между абсолютной и ограниченной монархией». — Прим. ред.

[100] Искушенный читатель извинит неполноту этого очерка. Нет ничего более неясного, более неизвестного, чем экономическая история денег. Особенно это касается изменений (mutations) в конце средневековья или тяжелого кризиса XVI века. Вместе с тем нет ничего более важного для знания социальной жизни древней Франции, в частности ее аграрной жизни. Я обязан был вкратце (то есть слишком схематически) указать на самые важные черты этой эволюции, которая сама по себе в высшей степени сложна. Чтобы сделать это лучше, потребовались бы длинные рассуждения, которым здесь не место.

[101] Впрочем, это не значит, что все платежи, где фигурировали либо монеты, либо по крайней мере название монет, совершались в денье. Не говоря уже о платежах в натуре, но с «оценкой» предметов в денежной стоимости, или об употреблении слитков, крупные суммы довольно часто уплачивались в иностранной, византийской или арабской, золотой монете. Но этот последний способ расчетов не оказывал влияния на сеньориальные повинности. Я надеюсь, что смогу в другом месте рассмотреть более подробно эти сложные проблемы денежного обращения.

[102] Эти цифры взяты мной у N. De Wailly («Mém. de l'Acad. des Inscriptions», t. XXI, 2, 1857), но со следующими изменениями: 1) я перевел все эти цифры в стоимость франка по новому денежному закону (То есть в стоимость франка после 1918 года. — Прим. ред.); 2) поэтому я вынужден был учитывать стоимость старинных счетных единиц только в золоте; эта условность, оказавшаяся почти неизбежной из-за нашего современного монометаллизма, имеет различные неудобства: содержание серебра в монетах изменялось не всегда в соответствии с содержанием золота; узаконенный курс золота, орудия международного обмена, был часто довольно далек от его коммерческого курса (обычно ниже); наконец, сеньориальные повинности почти всегда уплачивались в серебре; к счастью, у меня здесь речь идет только о категориях величины, которые не подвержены возможности подобных ошибок; 3) я решительно абстрагировался от десятых долей ниже сантима; они производят лишь совершенно ошибочное впечатление математической точности.

[103] Ален Шартье (1385–1429) — крупный французский поэт и публицист, юрист и секретарь Карла VII, автор патриотических произведений. — Прим. ред.

[104] Побочной причиной упадка дворянских владений была практика разделов, поскольку право первородства применялось не столь широко, как это полагали: см. Y. Вezard, La vie rurale dans le sud de la région parisienne, p. 71 et suiv; Ripert-Montclar, Cartulairedelacommanderie de Richerenches, 1907, p. CXXXIX et suiv.; см. также пример для Прованса, приведенный на стр. 194 (Lincel).

[105] Ярмарка Ланьи — одна из четырех шампанских ярмарок. — Прим. ред.

[106] Тюшены — так называли крестьян Лангедока, восставших в 1382–1384 годах. — Прим. ред.

[107] Domaine direct — земли держателей; domaine utile — барские земли. — Прим. ред.

[108] Дюмулен (1500–1566) — юрист, комментатор кутюм, в том числе парижской. — Прим. ред.

[109] Разумеется, можно привести гораздо более многочисленные случаи, когда держатель предстает как имеющий не собственность на землю, но право на землю; по правде говоря, недвижимую собственность именно так и понимали в средние века; она означала скорее вещные права, чем непосредственно саму недвижимость.

[110] Эта столь оскорбительно охарактеризованная опись является единственной сохранившейся описью из серий древних описей Клермонтуа. Не были ли другие умышленно уничтожены агентами принца?