У нее открывается рот.
― Но это почти двадцать процентов нашего операционного бюджета. ― Она моргает, прежде чем опомниться. ― Тем не менее, ты украл одну из наших картин. Большое пожертвование ― это способ смягчить свою вину?
― У меня нет времени на чувство вины. Что ты мне сегодня покажешь?
― Я подумала, что мы начнем с подделки Тициана, ― говорит она совершенно бесстрастно. ― Я обнаружила ее в кладовке несколько недель назад.
Я громко смеюсь.
― Мы могли бы это сделать, ― соглашаюсь я. ― Но я бы также хотел увидеть выставку иллюстрированных рукописей, если галереи открыты для посещения.
Она удивлена, что я знаю о предстоящей выставке.
― Мне сказали, что весь музей в твоем распоряжении. Ты надеешься украсть Библию шестнадцатого века, Антонио?
― Не сегодня. ― Солнечные лучи разрезают коридор пополам, проникая сквозь изящные арки, откуда открывается вид на площадь внизу. ― Ты работаешь здесь сколько? Уже три недели? Тебе нравится твоя работа?
― Все хорошо.
В ее голосе не слышно энтузиазма. Я резко смотрю на нее.
― Кто-то беспокоит тебя на работе?
― Нет, нет. Как я уже сказала, работа хорошая. Хотя возвращение в Венецию… — Ее голос прерывается на вздох. ― Большую часть времени я в порядке. А потом я сворачиваю за угол и натыкаюсь на парк, куда мама водила меня в детстве… Или оказываюсь на улице, где отец учил меня кататься на велосипеде.
Я хочу сказать слова утешения, но они застывают у меня на языке. Все, что я мог бы сказать, прозвучало бы банально.
Мое молчание, похоже, ее не беспокоит.
― Ты сказал мне, что не знал своих родителей. Когда у меня бывает особенно плохой день, я думаю, может, так было бы лучше. Если бы у меня вообще не было воспоминаний о них…
Время так и не смогло стереть тьму в ее глазах. Обычно я избегаю говорить о своих родителях, но сегодня это лучше, чем альтернатива.
― Тебя любили, а меня бросили в Il Redentore младенцем, ― тихо говорю я. ― Ты бы не захотела прожить мою жизнь, cara mia.
Церковь святого Il Redentore ― так ее называют ― находится на острове Guidecca, в пяти минутах ходьбы от моего дома. Лучия знает, где находится церковь, потому что выражение ее лица смягчается.
― Так вот почему ты живешь там? ― мягко спрашивает она. ― Потому что тебя там нашли?
― Это тихий район, ― уклончиво отвечаю я. ― К счастью, там не так много туристов.
Я уклоняюсь от ответа, но она не обращает внимания.
― Мне не следовало сравнивать свою жизнь с твоей, ― говорит она вместо этого, в ее голосе звучит извинение. ― Это было необдуманно с моей стороны. Мне жаль.
Я киваю на ее извинения. Многогранная, красивая и завораживающая. Не зря я так и не смог забыть Лучию Петруччи.
― Мы на месте. ― Она указывает жестом на лестницу справа. ― Иллюстрированные рукописи.
Лучия ― прекрасный гид. Она предупреждает меня, когда мы заходим на выставку, что это не ее компетенция, но становится очевидно, что она недооценивает себя. Она может связать иллюстрации в рукописях с историей меценатства в Венеции, оживляя сухую тему своим энтузиазмом. Мы проводим в галерее больше часа, и я едва замечаю, как проходит время.
― Пообедаешь со мной? ― спрашиваю я, когда мы заканчиваем.
Она бросает на меня странный взгляд.
― Я уже сказала тебе, что не собираюсь с тобой спать.