А дальше – сам не помню, как до этого дошло – мы оказались в Олимпе, дома у Афродиты. Не знаю, сам я напросился или же она сама меня позвала – помню лишь то, что в этом нежно произнесённом «Забежишь на чай?» не было никаких подтекстов и намёков. Обычное желание поговорить по душам. Желание не сделать встречу напрасной.
– И часто ты так дерёшься? – она, бинтуя моё лицо, сидела на коленях между моих ног, пока я сидел на её кровати. Неосознанно, одним своим положением, Афродита вынуждала меня безуспешно пытаться прервать поток пошлых мыслей. Они сами притупились, когда мне стало неприятно от сравнения себя с людскими трупами, которых я бинтую в Дуате.
– Раньше, бывало, не мог себя контролировать. Меня из-за этого несколько раз отстраняли от работы.
– Но ты же не гордишься этим?
– Разумеется, нет. Ненавижу себя за это.
– Ну, все мы за что-то себя ненавидим, – она опустила глаза и сконцентрировалась на бинтах.
Потом мы молчали несколько минут. Бинт, тем временем, уже насквозь пропитался моей кровью.
– А ты?
– Что?
– За что ты себя ненавидишь?
Афродита покраснела. Её глаза покрылись блестящей плёнкой, а губы подрагивали. Выглядит так, как будто сейчас разрыдается, опустив голову мне на колени. Но она сдержалась.
– Наверное, за то, что могу сотворить что-то глупое и не подумать о последствиях… – призналась она, грустно улыбнувшись. – И за страх покинуть Олимп.
– А есть повод его покидать? – говорю так, будто ничего не знаю.
– Хм, – задумчиво пожала плечами. – Может, и есть.
Я оглядел её. На коленях и запястьях синяки. И, если вспомнить, как при каждой нашей встрече её тело всё больше окутывалась тканями, всё внезапно станет ясно.
– Кто гнобит тебя? – спросил я.
– Это не твоё дело, – опустила глаза.
– Разве? Я – единственный, с кем ты разговариваешь в последнее время. Почему я не могу помочь тебе? По-дружески.
– Не бери на себя слишком много. У меня и без тебя полно тех, кому я могу довериться.
Голос её стал холоднее. Она прекратила бинтовать моё лицо, небрежно откинув бинты в сторону и, встав с колен, отошла к окну, откуда с рамы свисала золотая сеть, а упрекающие в распутстве надписи мешали в полной мере насладиться крутым горным склоном, где жили боги Олимпа.
– Не дерись больше, – напоследок сказала Афродита, и вскоре я ушёл.
Афродита неподвижно лежала на кровати и, не моргая, глядела в освещённый тусклой лампой потолок. За окном ей желали смерти. Дом и Иггдрасиль были единственными местами, где она могла спрятаться от внешнего мира. Но даже в родном доме её порой настигали – как в тот раз, когда сковали их с Аресом сетью, что сейчас висит на оконной раме, и насмехались, собрав весь Олимп.
– Я начинаю влюбляться в тебя? Или продолжаю любить его? – думала она вслух. – А за что в тебя влюбляться? Грустный мальчик – грустный, от самого факта своего существования. Глупый и не познавший жизни. Но ты продолжаешь разговаривать со мной, когда все отвернулись. И, в отличие от него, ты делаешь это искренне…
Мать уже спала, вразвалку валяясь на диване и пуская слюну в подушку. Платье её валялось на полу, а около него – пустая бутылка цитрусовой настойки. Под дверью лежала записка: «Твоё место занял Осирис. Возвращайся, когда научишься контролировать себя». Меня это не задело. Сейчас на меня давит что-то совсем другое.
Я накрыл мать пледом и безжизненно рухнул на диван напротив.
Такая глупая ссора. Беспричинная и скомканная, как будто она давно хотела отогнать меня от себя, но повод дался лишь сейчас. Исчезновение доверительных отношений стоило пары минут.
– Я хочу уехать, – сказал я спящей матери. Она храпнула в ответ.
Дело не в Афродите. Я даже не могу сказать, что испытываю к ней симпатию. Или могу? Вряд ли. Как можно влюбиться за несколько встреч? Любовь с первого взгляда? Бред. Я не верю в это.
Но именно Афродита дала мне понять всю ничтожность Иггдрасиля. Узнав об одном лишь понятии времени и увидев асгардское небо, я понял, что хочу жить в этих же временных рамках и видеть такое же небо. Может, когда я начну жить во временных рамках и научусь считать года, я встречусь с ней через много веков и действительно влюблюсь. Но не сейчас.
День 8.