Хрущевка. Советское и несоветское в пространстве повседневности: читать начало книги онлайн

И все же автолюбительство постепенно демократизировалось и превращалось из изысканного занятия представителей советской элиты в досуг обычного человека. Об этом, в частности, свидетельствует появление в 1960-х годах в русском языке лексем для обозначения тех или иных явлений, связанных с использованием автомашины. Филологи зафиксировали 58 совершенно новых сложных слов, первую часть которых составляет корень «авто». В их число входили такие понятия, как «автолюбитель» и «автолюбительство», «автослесарь», «автостоп» и «автостоповец», «автотуризм», «автотурист» и т. д. Кроме того, лексикон советского человека пополнили слова: «гидроусилитель», «запаска», «кемпинг», «мотель», не говоря уже о названиях принципиально новых марок машин – «Волга», «Запорожец», «Чайка». Конечно, полностью обеспечить советского обывателя «четырехколесным другом» не удалось. В конце 1960-х годов автомобильная промышленность СССР не успевала удовлетворить растущий спрос на свою продукцию. Приобрести машину становилось очень сложно. На предприятиях создавались специальные комиссии, занимавшиеся распределением автомобилей. И все же именно в годы оттепели в общественном сознании сформировалось представление о том, что автомобилистом-любителем может быть не только Герой Советского Союза, академик или очень крупный чиновник, но и военнослужащий, инженер, квалифицированный рабочий – в общем, обычный человек. Это и означало «демократизацию» автолюбительства. Она в первую очередь коснулась жителей именно новых пространств жилищного строительства. Здесь имелись свободные территории, как примыкающие к стройплощадкам, так и находившиеся внутри микролокусов.

Однако, несмотря на прогрессивное насыщение и новым невоенизированным спортом, и детскими площадками, и местами для будущих клумб и кустов сирени, и потенциальными гаражами для потенциальных автомашин, микрорайоны на первых порах нравились не всем. Слишком идеальным, далеким от реальности казался части новоселов текст песни о Черемушках из оперетты Дмитрия Шостаковича – по сути дела, гимна «хрущевок»:

Очень раздражали и строительный мусор, и необустроенность дорог внутри и вне микрорайонов, и трудности с транспортом. Любопытно, что эти проблемы стали фоном оптимистической живописи Юрия Пименова – в первую очередь серии картин «Район завтрашнего дня». Одна из них называлась «Первые модницы нового квартала» (1961). Пока еще не закопанные трубы магистрального водопровода – единственный сухой путь, по которому девушки пробираются то ли на танцы, то в кино. Не менее выразительно знаменитое полотно «Свадьба на завтрашней улице» (1962). По зыбким мосткам, проложенным через грязь неасфальтированных дорог между корпусами «хрущевок», идет группа веселых людей. Впереди нарядные и счастливые молодожены. Колоритна и другая пименовская живописная работа «Движущие границы города» (1963–1964). На маленьком асфальтированном пятачке перед новым типовым домом – несколько колясок, а дальше – ухабы строительных площадок. Еще одна картина – «Тропинки к автобусам» (1966). Этот холст демонстрирует транспортные проблемы новостроек – по снежной целине от жилых массивов к шоссе, где есть городской транспорт, протоптаны стежки-дорожки. Передвигаться по ним зимой, конечно, и скользко, и неловко. Но сзади виднелись микрорайоны вожделенных отдельных квартир, на фоне которых трудности пути домой и из дома казались вполне преодолимыми. Пименов не ерничал по поводу проблем нового строительства, он их просто фиксировал и верил, что все рано или поздно обязательно устроится.

Более жестко реагировали на проблемы микрорайонов сатирики «Крокодила», но по времени от Пименова они отставали. Художник изображал грязь и неустройство уже в 1961–1962 годах. «Крокодильцы» осмелели лишь во второй половине 1960-х, когда строительство «хрущевок», то есть только пятиэтажек, прекратилось. Трудности же микрорайонной жизни остались, более того, они переместились в новые пространства. Художник Евгений Ведерников в 34-м номере «Крокодила» за 1966 год изобразил «страдания» автомобилистов, пытающихся проехать через строительный плацдарм. Лучше всех с поездкой справлялся тракторист. Он же уговаривал других шоферов, застрявших в грязи: «Потерпите, сейчас проедем новый микрорайон – и будет хорошая дорога». В следующем номере появилась карикатура Владимира Добровольского. Огромная очередь тянется к будочке с вывеской «Чистка обуви». Чистильщик, не отрываясь от работы, спрашивает клиента: «Никак новый микрорайон заселили?» Сюжет перекликается с картиной Пименова «Франтихи», на которой две молодые особы моют в луже резиновые боты, прежде чем спуститься в метро и начать фланировать по центру Москвы. Но пименовское полотно написано в 1958 году. За восемь лет появились новые микрорайоны, в старых хрущевских уже было заметно чище.

Крокодил. 1966. № 34. Рисунок Е. Ведерникова

Как и Пименов, сатирики «Крокодила» обратили внимание на транспортно-грязевые трудности. Уже упоминавшийся Ведерников в третьем номере журнала за 1967 год, когда уже не строили «хрущевки» в их первозданном виде и сместили с руководящих постов самого Хрущева, опубликовал рисунок со следующей подписью: «В конце концов, чего не сделаешь для удобства новоселов». Эту фразу произносил некий «строительный начальник», стоя на крыше нового дома, так как это единственное незахламленное место в новом микрорайоне. Для новоселов пришлось оборудовать своеобразную канатную дорогу. Она позволяла перемещаться между домами.

Крокодил. 1966. № 35. Рисунок В. Добровольского

Крокодил. 1967. № 3. Рисунок Е. Ведерникова

Обстановка микрорайонов периода строительства «хрущевок» нередко раздражала новоселов, среди которых встречалось немало жителей только что снесенных деревень. В нарочито просталинском романе Ивана Шевцова «Во имя отца и сына» (1964–1968) описана ситуация, возникшая в семье одного из главных положительных героев, старого рабочего Лугова. Все его родственники переехали в новый дом, построенный заводом, а глава пролетарской династии остался жить в деревянном гнилом домишке в Марьиной Роще. Не поехал из-за сада, который когда-то давным-давно разбил возле своей избушки: «По правде говоря, в его саду на маленьком пятачке росли, сцепившись кронами, всего две старые яблони, очень старая груша, три молодые вишни, куст сирени и куст жасмина». Старик зимой топил печку, воду носил из ближайшей колонки. В общем-то передовой и разумный человек, он понимал, что Москва «шагнула веселыми шагами многоэтажных домов уже за железную дорогу, сметая со своего пути трухлявую рухлядь деревянных хибарок», что «новая жизнь наступала стремительно и неотвратимо». И все же Лугову не хотелось покидать насиженное место, и он пытался найти тому оправдание: «Дескать, не дома жалко, а сада, вот этой зелени под окном. Он любил копаться в земле: сажал цветы, удобрял почву, ухаживал за деревцами. В новом доме этого ведь ничего не будет». Со временем все стало с точностью до наоборот. Предусмотренные СНиПами и особенно «Правилами и нормами планирования застройки городов» «зеленые» зоны около домов стали раздольем (еще один синоним слова «пространство») для любителей что-нибудь посадить. Вокруг «хрущевок» появились быстро растущие кусты сирени, черемухи, жасмина. А совсем заядлые садоводы сажали яблони, груши, вишню. И если урожай маленькие новоселы умудрялись съесть еще до созревания, то более взрослые соседи наслаждались буйным цветением плодовых деревьев уже через три-четыре года после вселения в новые дома.

Недовольны насильственным переселением в новые микрорайоны были и владельцы частных домиков с большими приусадебными огородами. Эта категория новоселов теряла приработок – выращивание зелени, которая в городах ценилась почти на вес золота. Маленький пучок, состоящий из одной-двух веточек петрушки, такого же количества укропа, кусочков площадью со спичечный коробок корня сельдерея, брюквы и моркови, назывался у ленинградцев почему-то «корешки». Хватало этой зелени на один суп, а стоила она до 1961 года по 10 копеек за набор – и те же 10 копеек после реформы. Как известно, на «хрущевскую копейку» можно было купить коробок спичек, а на «сталинскую» – увы, нет. В общем, пригородные «зеленщики» зарабатывали и на спички, и на хлеб, и на масло. Образовавшиеся на окраинах больших и малых городов микрорайоны подорвали мелкий бизнес советских людей. Не радовали бывших селян и довольно ограниченные с их точки зрения размеры квартир, которые, как известно, выдавались в соответствии с нормами – 9 квадратных метров жилой площади на человека. А если еще была и какая-нибудь живность, на которую никаких метров не полагалось, переселение обретало трагический характер. Карикатуристы «Крокодила» не оставили проблему без внимания. Анатолий Елисеев и Михаил Скобелев в 1963 году (№ 32) опубликовали рисунок, где изобразили снос загородного дома. Его жители – старушка и три кошки – отказываются покидать привычное место. Не действовали ни просьбы чиновников, ни ордер на квартиру, ни бульдозер с агрессивно поднятым ковшом. Хозяйка выставила ультиматум: «Не выеду до тех пор, пока Васеньке, Мурочке, Барсику не дадут по отдельной комнате». Эти коллизии приобретали особую остроту именно в крупных городах, так как в небольших поселениях, где тоже строились «хрущевки», новоселам полагались еще и сараи в локусах микрорайона. Там можно было пристроить и питомцев, и деревенский скарб – лопаты, грабли, топоры, старые бочки и т. д. и т. п.

Крокодил. 1963. № 32. Рисунок А. Елисеева и М. Скобелева

Шутка из «Крокодила» забавна и одновременно полна скрытого смысла: «хрущевки» были ристалищем современной урбанистической и патриархальной деревенской повседневности. И сражения носили серьезный характер. Ведь городские черты в жизни обитателей микрорайонов появились не сразу, и часть новоселов тяготили трудности быта территорий типового строительства. Петербурженка Елена Чижова так описывала «марсианский пейзаж» бывшей ленинградской деревни Купчино: «По правилам местной грамматики… (двором. – Н. Л.) называли прорехи между корпусами, заваленные кучами строительного мусора, лопнувшими цементными плитами, гнутой арматурой…» Семья будущей писательницы получила там двухкомнатную «хрущевку» взамен одной небольшой комнаты в коммуналке в районе Театральной площади. В своем старом жилище они ютились впятером – бабушка, еще молодые мать и отец, двое малолетних детей. Самый старший член семьи, петербурженка из «бывших», рассматривала «купчинские декорации» как выражение убогого уродства. Когда бабушку доставили в новое жилье, она воскликнула: «Господи, Вера, куда ты меня привезла?» – и долгое время безвыходно сидела дома, не желая видеть странный строительный пейзаж. Мучения закончились довольно быстро – распроклятая «хрущевка» сама же помогла выбраться из «убожества» новостроек питерским старожилам. Через несколько месяцев, что называется, за «казенный счет» удалось обменять, как выразилась Чижова, двухкомнатный «отдельный курятник» на две комнаты в коммунальной квартире в Адмиралтейском районе Ленинграда! В общем, маленький бизнес сделать удалось: ведь изначально семья жила в одной комнате. При этом следует учитывать, что, в отличие от французских ашелемов и прочих западных вариантов, «хрущевки» предоставлялись бесплатно, а жители снесенных сельских индивидуальных домов получали вместе с квартирой денежную компенсацию. Вот такая сугубо «советская черта».

Но были и другие судьбы. По воспоминаниям Андрея Битова, вполне обжились в микрорайонах ленинградских новостроек, в том же самом Купчине, прозаики Виктор Голявкин и Валерий Попов, а также поэт Семен Бытовой. Они получили квартиры от Союза писателей. Техническая интеллигенция заселяла ведомственные и бесплатные «хрущевки» пензенского массива Старая Западная Поляна. Рядом с массивом нового строительства находились вузы Пензы, которые нуждались в научно-педагогических кадрах. Приглашенным преподавателям предоставляли квартиры в строящемся микрорайоне. Сын одного из приезжих ученых вспоминал: «Когда приехали в Пензу, словно попали в другую цивилизацию: третий этаж, балкон, централизованное отопление, колонка, горячая вода». А главное – рядом жили в основном коллеги, вузовские работники. Описание подобной ситуации можно найти в опубликованном дневнике Валерия Золотухина. В марте 1967 года артист получил наконец в Кузьминках – одном из районов московских новостроек – отдельную квартиру: «Мои окна выходят в парк, много деревьев и пространства под окнами. Виден балкон и окна Игоря Петрова (артиста Таганки. – Н. Л.), ходим, гостимся. Где-то на повороте строится кооператив Калягина» (еще одного артиста Таганки. – Н. Л.). То есть неподалеку уже жили или намеревались жить близкие коллеги. В общем, в «хрущевках» обитали отнюдь не лузеры и не люмпены.

Но самая яркая фигура в пространстве микрорайонов массового жилого строительства – это поэт, художник-график, скульптор, основоположник московского концептуализма в искусстве и литературе, «герцог Беляевский», Дмитрий Александрович Пригов. Он настаивал, чтобы его всегда именовали по имени и отчеству, а главное – называл себя пионером заселения локуса бывшей подмосковной деревни Беляево. Она стала одним из тех мест, куда «вдруг небольшие пятиэтажные дома как бросились вширь… как заполонили все собой». Так писал Дмитрий Александрович Пригов в книге «Живите в Москве», а в эссе «Беляево 99 и навсегда» уточнял, что оказался в микрорайоне «хрущевок», «когда вокруг не было еще ни метро, ни строений, и только высился наш одинокий белый блочный сиротливый домик». Это было в 1965 году. Первые пять лет Пригов обитал в «махровой», то есть пятиэтажной, настоящей «хрущевке». В 1970 году он переехал в новый вид стандартного жилья – девятиэтажку. Такие дома стали возводить в самом начале 1960-х годов, и они тоже считаются малогабаритками первого поколения. До самой смерти в 2007 году литератор прожил в Беляеве. Он вдохновлялся геометрией микрорайона, восхищался его территориальной свободой и, наверное, предвидел потенциальные перемены ландшафта и оценки геолокации бывшей деревни. В подтверждение этого – небольшой отрывок из приговского наследия:

В общем-то на этой цитате можно было бы и закончить повествование о микрорайонах – «больших границах малогабаритного жилья». Однако картина все же будет не полной без сведений о географии «хрущевок» на территории СССР в целом. Как известно, типовые дома с 1957 года строились стремительно. В 1955 году новые квартиры составили чуть больше половины всего возведенного жилья, в 1960 году – 88 %, а в 1965 году – уже 95 %! Фундаментальные послевоенные сталинки в первую очередь восполняли пробелы в урбанистическом пейзаже. Там уже в конце 1930-х годов возникли кварталы строений в духе тоталитарного «большого стиля». «Хрущевки» же коренным образом меняли облик прирастающих городских территорий. Ведь стандартные дома возводились во всех советских республиках почти одновременно и, прежде всего, на окраинах крупных и средних населенных пунктов. 70 % всех жилых построек располагалось на вновь осваиваемых территориях, в пределах новых границ городов. Примерно 30 % домов возводилось внутри ранее сложившейся городской черты, на месте снесенного «малоценного фонда»: ветхих строений и бараков. Конечно, объем домостроения зависел от величины территорий и плотности населения. На конец 1960 года в СССР построили почти 2 миллиона 600 тысяч квартир, из них 1 миллион 554 тысячи – в РСФСР. Остальные – чуть больше миллиона – в союзных республиках, прежде всего в УССР. Как известно, ее площадь составляла всего лишь 604 тысячи квадратных километров, тогда как Казахстан располагался на 2717 тысячах квадратных километров.

Уже первые образцы массового жилищного строительства отражали географические и бытовые особенности различных регионов СССР. И это была чисто советская черта, которая определялась размерами страны. На Западе в это время архитекторы пытались внедрить интернациональную стандартизацию домостроительства. Но все же здравый смысл восторжествовал. Летом 1957 года в Берлине прошла конференция, посвященная типовому жилью в странах СЭВ[1]. В результате появился документ, который историки архитектуры называют «манифестом архитектурного строительства». Сообщество зодчих полагало, что «новое проектирование никоим образом не должно быть синонимом подавления национальной идентичности, природных и исторических особенностей какой-либо страны». Такая позиция оказалась чрезвычайно актуальна именно для СССР, государства с огромной территорией, чрезвычайно пестрой по географическим и климатическим характеристикам. Уже в СНиПе 1954 года существовали положения о необходимости учета особенностей геолокации строящихся жилых зданий. Планировочные нормы требовали «привязки к месту» – вся страна делилась на четыре климатических района. Документ предписывал в разных геоклиматических зонах строить дома с разной высотой потолков – в I, II, III – 3,0 метра, а в IV – от 3,3 до 3,5 метра. Хрущевский СНиП 1958 года подтвердил намерения возводить типовое жилье «с учетом бытовых и климатических особенностей районов строительства». Согласно документу, «отнесение к тому или иному климатическому району населенных мест» должно было производиться «с учетом местных природных особенностей на основании метеорологических данных, полученных от областных управлений гидрометеорологической службы». Правда, для удешевления, а следовательно, для ускорения строительства высота потолков не должна была превышать 2,5 метра «во всех климатических районах». Одновременно новые нормативы предусматривали «отклонения… в пределах 2 %», а для населения юга «во избежание перегрева жилых помещений в летнее время» предлагалось «предусматривать соответствующие местным условиям защитные устройства от солнечной радиации». То есть стандартизацию жилья нельзя называть всеобъемлющей. Незыблемой величиной был, пожалуй, лишь микрорайон – большая граница малогабаритных квартир, «основная предметная единица застройки советского города». Здесь и складывались новые коды оттепельной повседневности. Они отчасти совпадали с тенденциями развития быта обычного человека на Западе.

Средние границы пространства «хрущевок» – здания специфического типа – по своим внешним параметрам в основных чертах копировали западные образцы массового индустриального строительства жилья. Иными словами, экстерьер «хрущевок» не уступал европейским образцам: все сдержанно и весьма лаконично. Но в СССР типовые дома, в отличие от своих европейских близнецов, родились в атмосфере бурных идеологических страстей. И это можно считать сугубо советской характеристикой. Известно, что идея необходимости развития массового индустриального жилья появилась не в середине 1950-х годов. И Запад, и СССР прошли довольно длительный период «постановки эксперимента». В советской ситуации на рубеже 1920–1930-х годов даже опробовался опыт возведения домов из пемзобетонных плит. Эту практику пропагандировал немецкий архитектор Эрнст Май. Экстерьер жилых зданий характеризовался крайним аскетизмом. К мысли о важности стандартизации часть советских зодчих обратилась и после Великой Отечественной войны, когда проблема жилья обострилась до чрезвычайности. В этих условиях любое удешевление архитектурных проектов «работало» на пользу населения. В 1947–1948 годах в Москве развернулось широкое экспериментальное строительство крупнопанельных домов в районе Песчаных улиц и Соколиной горы. В архитектурно-строительном сообществе росло осознание необходимости замены традиционного метода возведения жилья из кирпича, а также удешевления проектной стоимости зданий за счет сокращения не всегда уместного украшательства. Весной 1948 года на архитектурные темы пошутил «Крокодил», разместив в 14-м номере подборку рисунков Генриха Валька под общим названием «Проекты и дефекты». Один из затронутых сюжетов напрямую связан со «средними границами» стандартных малогабаритных домов, с их экстерьером. Забавный рисунок Валька создан на вполне реальной основе. В поселке Первоуральского трубного завода при строительстве «двадцати четырех двухэтажных домов» проектировщики задумали украсить жилье 250 колоннами «сложного ионического образца». Подпись под рисунком гласила: «Коли надо, коль не надо, – Всюду колоннада». В это же время лексикон части зодчих пополнился термином «излишества». В августе 1948 года он фигурировал в постановлении президиума Союза советских архитекторов. Одновременно власть начала поощрять разработку стандартных проектов жилых домов. В 1951 году появились лауреаты Сталинской премии за выдающиеся изобретения и коренные усовершенствования методов производственной работы. Это была целая группа архитекторов, конструкторов, управленцев, инженеров, которые внедрили в жизнь индустриальные методы строительства многоэтажных жилых домов в Москве. «Ветер перемен» в архитектурной среде явно крепчал под влиянием подобных государственных акций. Летом 1951 года состоялось собрание академиков архитектуры, посвященное типовым проектам массового жилищного строительства. А менее чем через год, весной 1952 года, в Москве в Доме архитекторов прошло бурное публичное обсуждение типовых проектов жилых секций, разработанных Академией архитектуры. Можно считать, что все это были попытки найти верные и лаконичные формы жилого пространства и решить наконец пресловутый «квартирный вопрос». Ведь пока типовые дома для обычных людей строились в очень небольшом количестве. Даже в Москве в 1954 году такие здания составляли всего 18 % от числа всего возведенного жилья. Процесс тормозила косность академического сообщества архитекторов. Крупные зодчие предпочитали руководствоваться известным слоганом: «Архитектура – это застывшая музыка». Они создавали нередко весьма тяжеловесные «симфонии в кирпиче», зачастую декорированные множеством сомнительных деталей. В 1952 году на проспекте Стачек в Ленинграде появился многоквартирный шестиэтажный дом с башней по проекту архитекторов Валентина Каменского и Андрея Модзалевского. Они украсили свое творение не только венками и якорями, но и рядом трехчетвертных колонн. Здание завершала круглая ротонда, которая придавала всей башне образ факела. Его якобы скопировали с декора погребального храма египетской царицы Хатшепсут! Все это вполне соответствовало великолепию сталинского ампира. Но на фоне нехватки жилья и пока еще господствовавшего принципа покомнатного распределения жилой площади и в обществе, и в архитектурно-строительной среде росло недовольство нелепой помпезностью зданий. Власть явно собиралась дать команду «фас», чтобы натравить бывших конструктивистов и сторонников индустриальных методов возведения жилья на «академиков от сталинского ампира». Ведь «постановка эксперимента» – постройка нескольких типовых зданий в Москве – удалась. Пришло время повсеместной «зачистки пространства». Дальнейший сценарий оформления «средних границ» «хрущевки» развивался в строго советском стиле. Все ждали указаний сверху, и они последовали после смены политического руководства.

Крокодил. 1954. № 1. Рисунок Е. Гайкина

Новые тенденции в архитектуре жилья почти сразу отразили карикатуристы «Крокодила». Уже в первом номере за 1954 год появился рисунок Евгения Гайкина под названием «Творческие искания». Редакция сочла возможным разместить маленькую преамбулу к изосатире: «Некоторые детали оформления новых зданий напоминают ножки роялей или флаконы духов». Сам же рисунок сопровождала следующая подпись: «Флаконы „Белой сирени“, „Камелии“, „Эллады“ на моих проектах уже украшают здания, а дальше хоть плачь – остается один „Букет моей бабушки“».

Откликнулись на критику сталинского ампира и кинематографисты. Тогда молодой и пока еще не слишком обиженный властью Александр Галич в соавторстве с маститым лауреатом двух Сталинских премий Константином Исаевым написал сценарий под названием «Верные друзья». Уже известный кинорежиссер Михаил Калатозов снял довольно милую светлую кинокомедию о том, как три старых друга решили совершить путешествие по реке на плоту. В фильме много хорошей музыки и песен, которые известны и сейчас. В общем, это, конечно, винтаж, но смотрится и сегодня. Калатозову в 1954 году удалось сделать вполне оттепельное кино. Одна из сквозных линий фильма – бичевание «номенклатурной спеси». Конечно, такие мотивы можно увидеть и в более ранних советских кинокартинах. В фильме Григория Александрова «Волга-Волга» (1938) главный отрицательный герой – зарвавшийся чиновник Бывалов в исполнении Игоря Ильинского. В 1954 году носитель бюрократического чванства – уже участник строительства сталинских высоток академик архитектуры Нестратов (актер Василий Меркурьев). Такие совпадения не могут быть случайностью. Они свидетельствуют об угрозе, нависшей над апологетами зодчества «большого стиля». В детстве Нестратова дразнили «индюком» за важность и напыщенность. Эти не лучшие качества по замыслу создателей фильма прорываются у преуспевающего архитектора и во вполне зрелом возрасте. В сценарии есть, например, такие реплики, вложенные в уста бюрократа от зодчества: «Да не верьте вы строителям, друг мой дорогой. Они, друг мой дорогой, люди сезонные, а мы с вами строим на века!» Или фраза рабочего, задействованного на строительстве очередной высотки: «Академик Нестратов выше второго этажа не поднимается, а тут тридцать пятый». Кроме того, друзья периодически «охлаждали» хвастливого Нестратова. Сопровождалось это словами «А не макнуть ли нам академика?», после чего хвастуна должны были действительно макнуть головой в речку. Такова была практика детской дружбы. Перспектива макания действовала отрезвляюще, ведь киношный академик вообще-то был человек неплохой. Так что перевоспитание сторонника сталинского ампира в кинофильме обошлось без жертв. По-иному ситуация складывалась в реальной жизни. И крокодильская шутка о флаконах духов как шаблонов для декорирования жилых зданий в советской действительности, и подтрунивание киношников – первые знаки беды. А она надвигалась на сторонников идеи «строить на века» без учета реальных потребностей повседневности первого послевоенного десятилетия. По-настоящему «зачистка», можно сказать «архподготовка», началась после Всесоюзного совещания строителей, архитекторов и работников промышленности строительных материалов. Оно состоялось в Москве в декабре 1954 года. Перед самым окончанием Всесоюзного совещания перед его участниками выступил Хрущев. Он заявил: «В нашем строительстве нередко наблюдается расточительство средств, и в этом большая вина многих архитекторов, которые допускают излишества в архитектурной отделке зданий, строящихся по индивидуальным проектам. Такие архитекторы стали камнем преткновения на пути индустриализации строительства. Чтобы успешно и быстро строить, надо проводить строительство по типовым проектам, но некоторым архитекторам это, видимо, не по душе…» После такого заявления многие присутствующие впали в шоковое состояние. Известнейший искусствовед и историк архитектуры Селим Хан-Магомедов вспоминал:

Сразу ясно, что будущий великий Хан-Магомедов, как и многие другие, ни за карикатурами «Крокодила» не следил, ни фильма «Верные друзья» не видел. А кроме того, не читал и журнала «Архитектура СССР», где с весны 1954 года систематически публиковались статьи о типовом и крупнопанельном строительстве. И власть, и противники сталинского ампира настойчиво готовили плацдарм для массированного наступления будущих «хрущевок». Очень старался «Крокодил». На страницах журнала с устойчивой периодичностью печатались карикатуры на любителей «излишеств». Изопубликация Гайкина 1954 года носила характер добродушного подшучивания над нелепыми страданиями архитекторов-украшателей. В 1955 году «излишества» уже клеймились как явления, тормозящие процесс улучшения жизни людей. В первом номере «Крокодила» за 1955 год появилась карикатура Константина Ротова со следующей редакционной преамбулой: «В погоне за наружным украшением здания архитекторы-проектировщики часто забывают об удобствах внутренней планировки жилищ». Непосредственно под рисунком можно прочесть следующее: «Правда, жить в этом доме неудобно, зато снаружи он, говорят, красив!..» Архитекторов явно обвиняли в пренебрежении к нуждам быта. В том же номере Борис Лео тоже «ущипнул» украшателей. Он продемонстрировал нелепое расточительство апологетов сталинского ампира, что на самом деле было правдой. Под рисунком можно прочесть: «Издержались на колоннах – на достройку дома денег не осталось».

Крокодил. 1955. № 1. Рисунок К. Ротова

Крокодил. 1955. № 1. Рисунок Б. Лео

[1] Совет экономической взаимопомощи – существовавшая в 1949–1991 годах межправительственная организация, занимавшаяся экономическим и научным сотрудничеством социалистических стран.