Купе № 6: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Какое-то время они еще бродили по торговым рядам. Надо всем витал знакомый запах из смеси чеснока, водки и пота. Мужчина купил индийский чай, пирожки, рогалики и бублики к чаю, девушка — тульские пряники и печенье «Юбилейное».

Они поднялись на высокий железнодорожный мост. Беззаботное весеннее солнце окрасило в нежный розовый цвет свежевыпавший, похожий на пудру, снег, так что весь Иркутск стал похож на сказочный марципановый город. Воздух был прозрачным и легким, но мужчина запыхался. Над их головами, шумя крыльями, пролетела стая воробьев. Они долго стояли молча. Перед наглухо забитой задней дверью вокзала находилась присыпанная мучнистым ослепительно белым снегом мусорная площадка, на которой обосновались штук двадцать грязных бродячих кошек. Сидя на полусгнившем деревянном кресте, примерзшем к мусору, за ними следила сытая сова. Мужчина и девушка прошли к киоскам. Снег блестел на крышах и у подножия фонарей. Девушка сняла шапку и, высвободив волосы, свободно рассыпала их по плечам. Она встала в длинную и оживленную табачную очередь, образовавшуюся между двух ограждений, а мужчина занял место в конце говорливо-сварливой газетной очереди. Он купил «Правду» и «Литературную газету». Вместо сдачи ему выдали гэдээровскую жевательную резинку марки «Болек и Лёлек» твердую, как камень. После долгих переговоров девушка смогла купить сигареты «Прима» и папиросы «Байкал». Продавщица почему-то отказывалась продавать ей «Беломор», хотя этих папирос была целая полка. Получив сигареты, мужчина долго крутил в руках пачку.

— «Байкал» воняет как собачья моча, «Прима» по вкусу напоминает лошадиное говно и Брежнева, а «Беломор» — родной, словно Сталин.

Они прошли вдоль перрона к своему вагону. В воздухе, пахнувшем гарью, кружились крупные весенние снежинки. Девушка подняла лицо к небу, и снежинки падали ей на лицо. Мужчина оглянулся на киоски.

— Я никогда не видел грузин, стоящих в очереди. Оказывается, и такое возможно.

В вагоне как раз заканчивалась уборка. Проводницы вынесли все коврики, Сонечка пропылесосила пол, Раиса вымыла туалет и вытерла мокрой черной тряпкой дверные ручки и перила в коридоре. Мужчина и девушка прошли в вагон только после того, как проводницы вернули ковры на место. Оказавшись наконец в своем купе, они разложили покупки на столе и стали вместе готовить завтрак.

Мужчина возился с самоваром. Переставлял его с места на место, открывал крышку и несколько раз проверил, вставлен ли шнур в розетку. Солнце исходило жаром где-то за железнодорожным полотном, Вселенная гудела. Мужчина вскипятил воду, насыпал изрядную порцию только что купленных крупных чайных листьев в заварочный чайник и стал ждать. Минут через десять чаинки опустились на дно. Мужчина налил в стакан крепкого, почти черного, чая, опустил туда кусок сахара, похожий на айсберг, и сделал три маленьких глотка. После чего протянул стакан девушке. Она попробовала. Чай был душистый и мягкий. Мужчина взял у нее стакан, сделал еще три глотка и опять протянул девушке.

— Мой дед попал в исправительный лагерь в тридцать первом году. Он был потомственный вор, но хранил свою тайну за семью печатями до самой смерти. Мой отец тоже вел бродячую жизнь и не имел за душой ничего, кроме плохого почерка. Он жил в мире, где кабак был церковью, лагерь — монастырем, а пьянство — соревнованием высшей пробы. Он попался на обычном убийстве с ограблением, вокруг него затянулась дьявольская сеть, и в конце концов он оказался в подвалах КГБ, откуда в тридцать пятом году был отправлен в образцовый исправительный лагерь — это случилось как раз в тот год, когда Сталин объявил, что жить советскому человеку стало веселее. Образцовый лагерь — значит хороший лагерь. Над этим потешались потом еще сорок пять лет. В то время жизнь в трудовом лагере для бедняков и голодранцев была терпимей и безопасней, чем жизнь в большом городе. Отца не испугал такой приговор, так как он привык к худшим условиям. В сорок первом Сталин был по уши в дерьме. Фашисты стояли в тридцати километрах от Красной площади, а их самолеты-разведчики уже летали над Сталинградом. Тогда генералиссимус, струхнув не на шутку, решил досрочно освободить из лагерей всех уголовников, которые поклялись в своей готовности отправиться на фронт защищать родину. То есть если согласен отправиться на передовую, тебе прощают твои прошлые грехи и после войны ты свободный человек. Отец ухватился за приманку и получил освобождение, как и десятки других, таких же, как он. Всех этих убийц, воров и других преступников запихали в тюремный вагон и отвезли на передовую. По дороге, на одном из этапов, отец встретил мою мать-девственницу, которая изо всех сил спешила забеременеть, прежде чем все мужики уйдут на войну, а потому сразу взялась за дело, как только представился подходящий момент. Отец уцелел на фронте, но после окончания войны всех бывших зеков, оставшихся в живых, вернули в тот же лагерь. Единственная разница заключалась в том, что теперь в лагере было полно литовцев. Там он и помер, от дизентерии.

Мужчина облизал сухие губы и жалостливо взглянул на девушку.

— Хорошо рассказывать тебе истории, детка, ты ведь все равно ничего не понимаешь. Моя мать родила себе нового мужика.

Мужчина поднялся и привычно выполнил пятьдесят три отжимания. Его ноги были красивые и мускулистые, а ягодицы крепкие и подтянутые.

— Жизнь диктует всем свои жестокие правила. Когда-нибудь ты поймешь это, а может, и не поймешь. Я был в пионерском лагере в сорок восьмом году, вскоре после войны. Мальчишки из шестого отряда получили разрешение плавать в прозрачных водах озера Комсомол. Особенность этого озера заключалась в том, что мягкое песчаное дно резко обрывалось, и ребята придумали себе забаву — спихивать на глубину тех, кто не умел плавать. Мы, младшие пионеры, плавали в пруду номер шесть. Это был маленький и грязный водоем с мутной и противно теплой водой. Однажды, когда мы как раз плескались в своей луже, послышался страшный взрыв. Он прогремел где-то совсем рядом. Кто-то звал на помощь, и мы увидели, что на берегу собралась плотная толпа, образовавшая кольцо. Мы, конечно, тоже побежали, чтобы узнать, что произошло. Там, на песчаном берегу, стояла плотная гудящая толпа. Я попытался прорваться сквозь нее, но ребята постарше оттолкнули меня. И тогда на берегу появился старший вожатый, этакий верзила. Он стал расчищать себе путь в центр событий, и в этот момент я тоже успел заглянуть внутрь кольца. И что же я увидел? Там лежал Юра, тихо-тихо, и у него не было ноги. Он только дрожал, а из его рта не доносилось ни звука. Вожатый приказал всем разойтись. Кто-то побежал за машиной. Пришел еще один вожатый с бинтами. Верзила поил Юру водкой, и водкой же промыл его изорванную культю. Потом Юру увез грузовик. На следующий день никто больше не говорил об этом. Парни нашли на дне озера мину и выбросили ее на берег, где Юра, сопляк, строил свои песочные замки. Спасибо товарищу Сталину за наше счастливое детство!

С неба струился бледный свет. Девушка решила сходить в город. Мужчина же захотел остаться в поезде, ему надо было побыть одному.

Девушка прислушивалась к весенней тишине, вздохам тающего на крышах снега, плачущим водостокам с трескучими звонкими каплями, ручейкам, бегущим по мокрым дворам, к грустному воробьиному писку, доносившемуся с заснеженных веток рябины. С крыши кособокого многоэтажного дома свисали огромные двухметровые сосульки.

На обочине улицы стояло несколько припаркованных машин: одни припорошились недавним пушистым снегом, другие от сильных морозов покрылись матовым слоем инея. На автобусной остановке сидела женщина, держа в руках стопку хлебных караваев.

Вечером девушка зашла в коктейль-бар «Великая Революция». Там было много студентов, которые приходили и уходили, то и дело впуская внутрь морозный воздух. Она попробовала молочный коктейль, рецепт которого председатель Совета Министров СССР Косыгин привез из Прибалтики. Коктейль был холодный и сладкий. Девушка смотрела на проржавевший навесной замок на холодильнике и думала о Москве, о ее влажных дворах, пахнущих болотами квартирах, входных дверях со множеством звонков. Сразу после выпускных экзаменов она поступила в Хельсинкский университет и вместе с подругами Марией и Анной стала подыскивать подходящее учебное заведение в Москве, чтобы продолжить обучение именно там. Все это потребовало больших организационных усилий. Мария и Анна поселились в гостевом доме при консерватории, она же — в общежитии техникума. Маленькую душную комнату она делила с датчанкой Леной. Лена изучала геологию, девушка — археологию.

С первых лет учебы она мечтала поехать в Сибирь, пройтись по следам Пялси, Рамстедта и Доннера[1], найти те святые места, о которых писали эти исследователи. Когда ее дипломная работа была уже почти готова, она стала писать заявления, заполнять анкеты, собирать необходимые подписи, печати и рекомендации из Хельсинки и Москвы. Но все оказалось напрасным, территории были закрыты для посещения иностранцами. Тогда Митька предложил поехать вместе на поезде, который пересекает всю Сибирь и идет до самой Монголии. Сперва она отказалась, но потом загорелась, прочитав о найденных Рамстедтом и описанных Пялси наскальных рисунках недалеко от Улан-Батора.

А потом все пошло наперекосяк.

Холодный свет приближающегося вечера опускался на заснеженные улицы, к подъездам невысоких домов, построенных еще во времена Екатерины Второй. Во дворе старого красивого здания стояла аккуратно сложенная поленница. Забор вокруг гостиницы покосился, а все окна были покрыты морозными узорами. Девушка вошла в холл, украшенный величественной композицией из бумажных цветов, расположенной в центре. Настроение было обломовское, за окном по-прежнему шел снег. Справа от стойки администратора висела в траурной рамке раскрашенная вручную фотография солидной дамы с двумя медалями на груди.

Девушка прождала не менее часа, прежде чем из комнаты для персонала выплыла молодая администраторша в ондатровой шапке и щедро накрашенными губами. Терпкий запах одеколона окружал ее со всех сторон, словно облако. Она даже не взглянула на девушку, а ходила взад-вперед, делая вид, что ужасно занята. Когда же девушке наконец удалось вручить ей свой гостиничный ваучер, она вновь удалилась в комнату для персонала и пробыла там по меньшей мере час или два.

Гостиничный номер находился на третьем этаже. Коридор был до отказа забит сломанной мебелью и деревянными ящиками, среди которых стоял большой красивый красный диван. На стене висела бумажная копия «Бурлаков на Волге» Репина. Пожилая дежурная по этажу спала за маленьким столиком.

Номер был душным и тесным. Девушка открыла форточку. Весенний ветер ворвался в комнату и стал трепать светло-желтые занавески. Из окна открывался вид на соседний парк.

Накрахмаленные простыни были белыми и свежими, в туалете стоял спрей от клопов. Девушка разделась и юркнула в чистую постель. Она смотрела на раскачивающийся между занавесок пластмассовый спутник и заснула, убаюкиваемая гулом газовой колонки.

Проснувшись, она пододвинула кровать к окну, раздвинула занавески и долго лежала. Внизу через парк шла дорога, посыпанная красным песком. Вдалеке лежал небольшой пруд, закованный прозрачным и гладким льдом, — снег с него сдули апрельские ветра. В самом центре водоема застыла бронзовая рыба — наверное, летом из ее приоткрытого рта бил фонтан. На ветках кленов пронзительно верещали свиристели. Они качали хвостами с желтыми полосками, время от время встряхивали хохолками, срывались вдогонку за троллейбусами и трамваями, а то и поднимались высоко в небо и следили оттуда за жизнью города, чтобы потом снова вернуться назад, на ветки и мокрые спинки скамеек в парке.

Ближе к полудню из репродуктора, прикрепленного проволокой к столбу ворот, ведущих в парк, зазвучала симфоническая поэма Клода Дебюсси «Послеобеденный отдых Фавна». Вскоре в парке появились старики, которые принялись стучать костяшками домино. Потом пришли старушки. Каждая из них, прежде чем сесть, постелила на скамейку платочек.

Девушка пообедала в гостиничной столовой: борщ, сметана и черный хлеб. Она смотрела на висящую под потолком и похожую на огромную гроздь люстру в сотню ламп — угрозу всем законам технической эстетики. Официантка с большим ртом и маленькими глазами спросила у девушки, не желает ли она поменять валюту или продать что-то из западных товаров.

Небо было ясным. После обеда девушка отправилась в Парк Победы и вздрогнула от металлического звона трамвая, проходящего мимо прямо за кустами. Рядом с девушкой сидела черная крыса. Она была больна и потому не боялась людей. Правда, когда девушка испугалась, крыса испугалась тоже. Девушке стало вдруг одиноко.

Она вспомнила на мгновение сережки Ирины, юбку с особым разрезом, обманчивые глаза, которые никогда прямо не говорили о ее намерениях. В компании Ирины всегда было так просто. Даже тишина казалась легкой. Ирине понравилась девушка, и она приняла ее в свою семью. После того как Митька попал в больницу, они много времени проводили вместе.

Ирина свозила девушку в монастырский город Загорск, после чего в голове еще неделю звучал пятнадцатиголосый перезвон церковных колоколов, в дом-музей Пастернака в Переделкино, просторный двор которого был усыпан разноцветными скорлупками крашеных яиц, на веранду дачи Константина Симонова, на могилу Арсения Тарковского, где они грызли тыквенные семечки, и на Ваганьковское кладбище — посмотреть на засыпанный морем цветов могильный холм Владимира Высоцкого. Ирина читала девушке вслух стихи Марины Цветаевой и Осипа Мандельштама, вдохновила ее на чтение Тургенева, Лермонтова, Бунина, Лескова, Платонова, Ильфа и Петрова, Трифонова.

Постепенно они познакомились ближе и полюбили друг друга.

[1] Сакари Пялси (1882-1965) — финский писатель, этнограф и археолог. Густав Рамстедт (1873-1950) — финский лингвист, специалист по исторической лингвистике уральских, алтайских, корейского и японского языков. Карл Доннер (1988-1935) — финский лингвист, этнограф и политик.