Без перьев: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Вайнштейн закончил с бритьем и полез под душ. Горячие струи забарабанили по широкой спине, он намылился и подумал: вот я, здесь и сейчас, в некой точке времени и пространства, принимаю душ. Я, Исаак Вайнштейн, одно из творений Божьих. Он наступил на мыло и, больно ударившись о вешалку, растянулся на полу. Неделя вообще выдалась паршивая. Накануне его ужасно подстригли, и Вайнштейн до сих пор еще не оправился от огорчения. Поначалу парикмахер благоразумно срезал по чуть-чуть, но потом слишком увлекся.

— Стойте, Доминик! — в панике воскликнул Вайнштейн. — Верните это обратно!

— Не могу, — ответил парикмахер. — Не будет держаться.

— Ну, тогда отдайте мне. Я заберу эти волосы с собой.

— Раз они на полу моей парикмахерской — они мои, мистер Вайнштейн.

— Черт побери, верните мне мои волосы!

Он разбушевался, но потом смутился и ушел. «Гои, — подумал он. — Не так, так эдак они тебя достанут».

Он вышел из гостиницы и зашагал вверх по Восьмой авеню. Впереди двое грабили пожилую даму. «Боже мой, — подумал Вайнштейн, — когда-то это делалось в одиночку. Что за город, что за город. Сущий хаос. Прав Кант: только разум вносит во все порядок. И кроме того, подсказывает, сколько дать на чай. Все-таки неплохая штука — разум! Интересно, как обходятся в Нью-Джерси?»

Он направлялся к Харриет, хотел поговорить об алиментах. Вайнштейн до сих пор любил ее, несмотря ни на что. Да, когда они были женаты, Харриет систематически пыталась изменить ему со всеми мужчинами на «М» из телефонного справочника Манхэттена — но Вайнштейн не держал зла. Конечно, когда Харриет с его лучшим другом сняли домик в штате Мэн и уехали на три года, ничего ему не сказав, надо было насторожиться. Но Вайнштейн просто закрывал на все глаза, сам виноват. А спать они перестали еще раньше. Собственно, он спал с Харриет трижды. В первый раз, когда они познакомились, потом — в честь высадки человека на Луну и еще раз, чтобы проверить спину, когда вывихнул диск. «Что-то не то, Харриет, — ворчал он. — Черт возьми, ты слишком невинна. Всякий раз, как я думаю о тебе, мне хочется посадить дерево в Израиле[30]. Сублимация, знаешь. Ты напоминаешь мне маму». (Молли Вайнштейн, мир праху ее, была беззаветно предана сыну и готовила фаршированную шейку как никто на свете — потом, правда, выяснилось, что она клала гашиш.)

В кровати Вайнштейну было нужно что-то совсем другое. Что-то вроде Лю-Эн, которая превращала секс в искусство. Правда, с ней другое было плохо: Вайнштейн не успевал открыть рот, как Лю-Эн скидывала туфельки. Однажды он пробовал дать ей книгу по экзистенциализму, но Лю-Эн ее съела. В сексуальном плане Вайнштейн был недоволен собой. Особенно комплексовал из-за роста. Если в одних носках — метр шестьдесят. Правда, в двух носках бывало и метр семьдесят. Психоаналитик доктор Кляйн убедил его, что перебегать пути перед электричкой — в большей степени сублимация тяги к враждебности, чем к саморазрушению, и в любом случае портишь стрелку на брюках. Кляйн был его третьим аналитиком. Первый оказался юнгианцем и все предлагал крутануть блюдце. А потом Вайнштейн записался на групповую терапию, но, когда подошла его очередь рассказывать о себе, почувствовал головокружение и смог только перечислить имена планет Солнечной системы. Он считал, что все дело в женщине. Вайнштейн напрочь терялся с любой хорошисткой, не говоря об отличницах. Лучше всего получалось с начинающими машинистками, но если она делала более шестидесяти слов в минуту, Вайнштейн впадал в панику и опускал руки.

Вайнштейн позвонил в квартиру и не заметил, как Харриет возникла на пороге. «И думает, что он заводит граммофон», — подумал Вайнштейн. Это было их с Харриет секретное выражение; Вайнштейн привез его из России, и оба не вполне понимали его смысл.

— Привет, Харриет, — сказал Вайнштейн.

— Слушай, Айк, — ответила Харриет, — кем ты себя воображаешь?

Она права. Зачем он это сказал? Вайнштейн проклинал себя за бестактность.

— Ну, как дети? — спросил он.

— У нас никогда не было детей.

— Собственно, поэтому я и подумал, что четыреста в неделю — многовато для алиментов.

Она закусила губу. Он тоже закусил губу. Сначала свою, потом ее.

— Харриет, — сказал он, — я разорен. Фьючерсы на яйцо упали почти до нуля.

— Вот как? Что же тебе не поможет твоя хваленая шикса?

— У тебя любая нееврейка — шикса.

— Давай не будем, а? — Голос Харриет зазвучал предостерегающе. Вайнштейну невыносимо захотелось поцеловать ее. Или хоть кого-нибудь.

— Харриет, что мы сделали не так?

— Мы пытались убежать от реальности.

— Не по моей вине. Ты же сказала, там бешеная собака.

— Реальность и есть бешеная собака, Вайнштейн.

— Нет, Харриет. Бешеная собака — это пустые мечты. Реальность — это драная кошка. Слепые надежды — это глупая мышка. Только лось — всегда лось.

Все-таки она до сих пор заводила его. Вайнштейн потянулся к Харриет, но она отстранилась, и его рука угодила в плошку со сметаной.

— И поэтому ты спала со своим аналитиком?

Его наконец прорвало, он покраснел от бешенства и готов был упасть в обморок, но не помнил, как это делается.

[30] В Израиле существует традиция сажать деревья в честь праведников.