Исход Русской Армии генерала Врангеля из Крыма: читать начало книги онлайн

Брошенные кони, бредущие табунами; брошенные пушки, перевернутые автомобили, костры; железнодорожное полотно, забитое на десятки верст вереницами вагонов; разбитые интендантские склады, или взрывы бронепоездов, или беглецы, уходящие с нами; измерзшие дети, обезумевшие женщины, пожары мельниц в Севастополе, или офицер, стрелявшийся на нашем транспорте «Херсон»; или как наши раненые, волоча куски сползших бинтов, набрякших от крови, ползли к нам по канатам на транспорт, пробирались на костылях в толчее подвод; или как сотни наших дроздов, не дождавшись транспорта, повернулись, срывая погоны, из Севастопольской бухты в горы — зрелище эвакуации, зрелище конца мира, Страшного суда. «Господи, Господи, за что Ты оставил меня?» Россия погрузилась во тьму смерти…

«Херсон» уже стоял на внешнем рейде. Я лежал в в углу каюты, забитой нашими офицерами, когда ко мне ввели моего шофера. Генерал Врангель особым приказом разрешил, как известно, всем желающим оставаться в Крыму. Шофер решил остаться. Но мучило его нестерпимо, что он не попросил моего на то позволения, и вот на шлюпке, уже в темноте, он пристал к «Херсону». Я сказал ему, что он может остаться, если не боится, что его расстреляют.

— Меня не расстреляют.

— Почему?

Он помолчал, потом наклонился ко мне и прошептал, что он сам из большевиков, матрос-механик, и возил в советской армии военных комиссаров.

— Не расстреляют, когда я сам большевик.

Это признание как-то не удивило меня: чему дивиться, когда все сдвинулось, смешалось в России. Не удивило, что мой верный шофер, смелый, суровый, выносивший меня не раз из отчаянного огня, оказался матросом и большевиком и что большевик просит теперь у меня, белогвардейца, разрешения остаться у красных. Я заметил на его суровом лице трудные слезы.

— Чего же ты, полно, — сказал я, — оставайся, когда не расстреляют. А за верную службу, кто бы ты ни был, спасибо. За солдатскую верность спасибо. И не поминай, нас, белогвардейцев, лихом…

Шофер заплакал без стеснения, утирая крепкой рукой лицо.

— Ну и дивизия, вот дивизия, — бормотал он с восхищением. — Сейчас выгружайтесь, опять с вами куда хотите пойду…

Моего большевика беспрепятственно спустили с «Херсона» по канату в шлюпку.

На другое утро генерал Врангель на катере объезжал транспорты. Дрозды, отдохнувшие за ночь пусть в дикой тесноте, да не в обиде, кричали Главнокомандующему от всей души и во всю молодую глотку «Ура!». Это было 2 ноября 1920 года.

А когда мы пришли в Галлиполи, полковник Колтышев^{227}, чтобы что-нибудь поесть, «загнал» свои часы — это был первый «загон» в изгнании, — а я, для примера, пусть в горячке, лег на шинель в мокрый снег, потому что мы стали в Галлиполи под открытым небом, на снегу, в голом поле. Так началось железное Галлиполи. Не оно нас, а мы, скованные в одно жертвой и причастием огня и крови двухлетних наших боев, создали Галлиполи. Наше изгнание началось.

И вот теперь, когда бывшие так давно и в то же время, кажется, так недавно, как будто бы еще вчера, встают передо мною картины минувших тяжелых боев и образы наших павших соратников, я невольно задаю себе вопрос: нужна ли была наша белая борьба, не бесплодны ли были все наши жертвы?

Подобный вопрос уже возникал в самом начале борьбы. Когда Добровольческая армия уходила в первый, Ледяной, поход, вопрос этот был поставлен вождю и основоположнику Белого движения генералу Алексееву. Он ответил на него примерно так: «Куда мы идем — не знаю. Вернемся ли — тоже не знаю. Но мы должны зажечь светоч, чтобы была хоть одна светлая точка среди охватившей Россию тьмы».

Другой руководитель Белого движения, недавно умерший в Америке генерал Деникин, писал: «Если бы в этот момент величайшего развала не нашлось людей, готовых пойти на смерть ради поруганной родины, — это был бы не народ, а навоз, годный лишь для удобрения полей западного континента. К счастью, мы принадлежим хоть и к умученному, но великому русскому народу».

В то время все мы так верили нашим инстинктом и всем нашим сердцем. Мы верили в то, что рано или поздно русский народ станет на борьбу с большевизмом. Тогда мы могли в это только верить — ныне мы это твердо знаем. Сама жизнь дала нам ответ на этот вопрос.

С того момента, как мы вынуждены были оставить русскую землю, сотни тысяч новых бойцов не переставали восставать против большевизма. Одни, как и мы, — с оружием в руках: революционные кронштадтцы, крестьяне-антоновцы, заговорщики с Тухачевским, другие — пассивным сопротивлением и саботажем против ненавистной советской власти. Минувшая война вызвала новое большое освободительное движение, готовившееся с оружием в руках выступить за освобождение России. Обстоятельства были против него.

История коммунизма есть история его борьбы не на жизнь, а на смерть со всем подъяремным русским народом. И жизнь свидетельствует, что беспрерывно растут и будут расти ряды все новых бойцов против коммунизма, как ни свирепствует полицейский аппарат СССР. Им, этим грядущим белым бойцам, и посвящена моя книга. В образах их предшественников, павших белых солдат, души которых продолжают жить в их душах, да почерпнут они тот порыв и ту жертвенность, что помогут им довести до конца дело борьбы за освобождение России.

В. Орлов{228}

Последние бои дроздовцев{229}

Сосредоточив в десятых числах октября на Крымском фронте против Русской Армии, по своей численности в то время едва доходившей до тридцати тысяч штыков и сабель, пять советских армий (1-я Конная Буденного, 2-я Конная Миронова, 4-я — Лазаревича, 6-я — Корка, 13-я — Уборевича, в составе 13 стрелковых дивизий, 2 отдельных стрелковых бригад, 10 кавдивизий и 2 отдельных кавбригад, общей численностью в 103 500 штыков, 33 700 шашек при 527 орудиях, 2660 пулеметах, 17 бронепоездах, 31 бронемашине, 29 аэропланах и 6 аэростатах), командование Южного фронта ставит им задачу перейти в общее наступление, «во что бы то ни стало не допустить отхода белых в Крым и согласованным концентрическим ударом уничтожить их главные силы, группирующиеся к северу и северо-востоку от перешейков, отрезать им пути отхода и стремиться на плечах отступивших овладеть перешейками». В частности, 1-й конной армии (14 000 сабель, 2600 штыков) было приказано закончить в ночь с 14-го на 15 октября переправу через Днепр у Каховки и стремительным маршем 16 октября выйти на фронт Аскания-Нова — Громовка, отрезать белых от перешейков и решительным наступлением с юга на Агайман — Серагозы (в районе Торгаевка — Серагозы сосредоточивалась ударная группа генерала Кутепова), «совместно с 4-й и 2-й конной советскими армиями окружить и уничтожить главные силы белых, имея в виду в случае необходимости ударом на Чаплинку оказать содействие коннице 6-й армии в разгроме тыла белых». Особо выделенным боковым отрядом было приказано перехватить железную дорогу в районе станции Ново-Алексеевка.

15 октября 1-я и 2-я конные и 6-я советские армии уже имели на левом берегу Днепра почти все свои части и, развивая 16 октября, согласно директиве, наступление, почти повсюду за исключением 1-й конармии, глубоко проникшей в наш тыл, находились в тесном соприкосновении с отходящими под их натиском нашими частями. К вечеру главные силы 6-й советской армии, оттеснив 2-й корпус генерала Витковского, подходили уже к району Перекопа. 1-я конная армия вышла в район Аскания-Нова — Громовка, ее левофланговые дивизии были в районе Агайман — Ново-Успенская в десяти — пятнадцати километрах от ударной группы генерала Кутепова. 2-я конная армия вела бои в районе Верхний Рогачик — Белозерка. 6-я советская армия продвигалась к станции Федоровка. 13-я советская армия главными силами выходила на фронт Федоровка — Мелитополь.

Считая маневр удавшимся, красное командование ход действий намеченной операции оценило положительно и, ошибочно полагая, что «разгром главных сил Врангеля вполне определился», подтвердило всем армиям прежние задачи, а 1-й конной приказало ударить вместо Серагоз на Сальково, т. е. вместо севера на юго-восток и восток. Этим предполагалось окончательно отрезать возможность отхода наших частей в Крым через остававшийся единственно свободным путь по узкому Чонгарскому перешейку. С утра 17 октября 1-я конная армия своими правофланговыми частями — 4-й, 14-й кавдивизиями и особой кавбригадой — двинулась дальше на восток; к вечеру 4-я кавдивизия захватила район станции Ново-Алексеевка, Сальково и Геническ и перерезала сообщение с Крымом. 14-я кавдивизия сосредоточилась в селе Рождественском, а особая кавбригада со штабом армии в селе Отрада, в 8 верстах западнее.

Между тем ударная группа генерала Кутепова не сталкивалась еще до этого дня с красными и, имея уже на путях сообщения со своими базами конницу противника, только приступала с утра 17 октября к выполнению намеченного Главнокомандующим плана. Не приходится поэтому удивляться, если последующие события для красных сложились в достаточной мере неожиданно, ибо с утра 17 октября на левом фланге армии Буденного создалось положение, которое предопределило дальнейший исход операций, по словам советских исследователей, закончившихся «неуспехом» конармии и ее «тактическим поражением». Один из них указывает даже, что в этот день «обстановка настолько уже изменилась, что едва ли было возможно из того положения, в котором конармия оказалась после своего перехода, что-нибудь предпринять, чтобы избежать катастрофы».

Выдвинутые из резерва Главнокомандующего Конный корпус генерала Барбовича, Дроздовская дивизия, составлявшая остов боевого фронта ударной группы генерала Кутепова, и Терско-Астраханская конная бригада ввязывались с этого дня в бой с главными силами красных.

В 23 часа 16 октября Дроздовская дивизия и Терско-Астраханская бригада выступили двумя колоннами из Рубановки, где они согласно приказу сосредоточились после полудня, и двинулись на юг — на Вознесенку, с целью атаковать ее одновременно с северо-запада и востока. Вознесенку занимали 3-й Латышский стрелковый полк и части 6-й кавдивизии т. Городовикова, составлявшие заслон 1-й Конной армии Буденного. Мороз доходил до 14 градусов Реомюра, и недостаточно обмундированные войска страдали от холода. Во время минутных остановок на ночном марше по колоннам зажигались костры из сухой полевой травы, несмотря на запрещение это делать, чтобы не обнаруживать движения.

Перед нашим выдвижением из Рубановки последняя была атакована с севера пешими красными частями, приданными 2-й конной армии, но 2-м батальоном 2-го Дроздовского полка атака была отбита. На рассвете 17 октября колонны подошли к Вознесенке, выбить красных из которой было приказано батальонам 1-го и 3-го Дроздовских полков. Атака была столь стремительна, что под конец боя, продолжавшегося менее 2 часов, части 3-го полка обстреляли цепи 1-го, уже ворвавшегося в село. Красная конница и пехота были отброшены и в беспорядке отскочили на запад.

После трехчасового отдыха движение возобновилось снова двумя колоннами на Агайман, занятый 11-й кавдивизией 1-й Конной армии. Красные вели все время параллельное преследование, причем все их попытки к более энергичной атаке дроздовцев во время движения пресекались в корне интенсивным огнем, даже без развертывания шедших в колонне частей. В сумерках в районе Ново-Репьевки недалеко от Агаймана красные перерезали было колонне путь и одновременно атаковали ее справа и сзади, но сосредоточенным огнем были рассеяны впереди, сброшены с нашего пути и отброшены справа и у хвоста колонны. В 19 часов в Агаймане, занятом незадолго перед тем Конным корпусом генерала Барбовича после горячего боя с красной конницей, соединилась вся ударная группа генерала Кутепова. 6-я и 11-я кавдивизии армии Буденного вместе с приданными ей пехотными частями, по советским свидетельствам, были отброшены в этот день «в беспорядке частью на запад, частью на юг». Связь со штабом армии у этих красных дивизий была утеряна.

Утром 18 октября ударная группа двинулась из Агаймана на Рождественское — Отрада, имея Дроздовскую дивизию в левой восточной колонне. Мороз ночью достигал 20 градусов по Реомюру. Люди кутались во все, что попадалось под руку, некоторые набивали под рубаху солому. Почти с момента начала движения во фланг Дроздовской дивизии стали наступать конные части Буденного. Несколько позже на помощь красной коннице подтянулась и внушительная численно пехота. Аавы и цепи противника неотступно двигались по пятам и висели на фланге колонны, все время наседая на нее.

Около 16 часов шедший в голове 2-й полк генерала Харжевского вступил в бой у Отрады с особой кавалерийской бригадой, занимавшей село вместе с полевым штабом 1-й Конной армии, при которой находились Буденный и Ворошилов. 2-й конный Дроздовский полк полковника Хабалова почти сразу же ворвался в село через его восточную окраину. Не больше чем через полчаса красная конница вместе со штабом конной армии в полном беспорядке скакала по лощине из Отрады на Ново-Троицкое под исключительным по интенсивности огнем, который удалось сосредоточить и развить Дроздовской артиллерии. Наши пешие части, стараясь бегом выскочить наперерез красной коннице, покрывали ее ружейными залпами. В Отраде Дроздовский конный полк захватил полностью хор конных трубачей армии Буденного вместе с перевитыми красными лентами серебряными трубами и одного из чинов штаба. Этот бой едва не закончил карьеру нынешних красных маршалов. По нескольким советским описаниям устанавливается, что т. Буденному пришлось скакать «по задворкам села», а Ворошилова спасла бурка, в которой «запуталась пика белого кавалериста».