— Я очень любила вашего сына, — говорит она ему.
Он отодвигается, сразу всем телом. Арти напоминает себе, что для него она совершенно чужая. До сих пор он знал ее лишь в теории. Если бы погиб Арло, утешило бы ее появление неизвестной женщины, которая призналась бы в своей к нему любви?
Тея тянет на себя церковную дверь — ее уже отперли, — и в лицо Арти ударяет волна кондиционированного воздуха. Она вздрагивает. Они входят в широкие двустворчатые двери, за которыми пустой церковный зал, в котором ничего, кроме гроба.
Церковь невелика. По двенадцать скамей с каждой стороны. Рядом с темным деревом, из которого они сделаны, бордовый ковер выглядит облезлым и линялым. Витражные окна ярко блестят на фоне белых стен, по четыре на каждой стороне, а одно — спереди: раскормленный Иисус улыбается за алтарем. Арти это место не утешает. Она в состоянии объективно оценить красоту витражей, но ей они кажутся бессмыслицей: зачем загонять верующих в помещение, где полно окон, но не видно, что там снаружи? Впрочем, в церквях она всегда чувствовала себя чужой. Мать их была не из верующих — скорее приверженкой любви как таковой, чем божества, сотворенного из любви, — а визиты Арти к Бриско никогда не выпадали на утро воскресенья. Пересекать определенную черту не дозволялось никогда, даже в протестантских церквях: выставлять напоказ незаконнорожденных детей, демонстрировать вещественные доказательства того, что ты сбился с пути к спасению. Никто же не приходит в храм с пивом или проституткой.
Они входят в церковь, и распорядитель, мальчик лет двенадцати, а то и меньше, вскакивает с задней скамьи и вручает им программки похорон. Явились они так рано, что даже распорядитель еще не успел подготовиться. На программке фотография Райана — старое школьное черно-белое фото. Арти этот снимок никогда не видела, и эта тощенькая копия ее любовника вызывает у нее смех — нос слишком велик, на щеках россыпь прыщей. Арти жалеет, что не предложила использовать одну из недавних фотографий. А потом вспоминает, что никогда Райана не фотографировала. Ни он, ни она не держали телефоны под рукой, оба мало пользовались соцсетями. И вот теперь она будет медленно, но верно забывать его лицо. Каждый раз, возникая в памяти, оно будет чуть более расплывчатым, пока четкость очертаний не пропадет полностью. Мысль эта кажется ей столь ужасной, что она, не сдержавшись, всхлипывает. Тея обнимает ее за плечи.
— Давай сядем, — предлагает она.
Стоит ли пойти взглянуть на тело, в последний раз увидеть его лицо, руки, волосы? Если она возьмет его за руку, покажется ли ей эта рука живой — и тогда весь оставшийся мир рухнет неведомо куда? Она смотрит на свою руку: так хочется, чтобы это оказалось правдой, притом что она знает: не окажется. В гробу сейчас лежит то, что лежало с ней рядом на речном берегу. А не тот, кто субботней ночью делил с ней постель. Не тот, кого она любит. Она не мешает Тее и матери отвести себя к алтарю и посадить на переднюю скамью — сами они садятся от нее по сторонам.
Через несколько минут, заполненных шарканьем входящих, шелестом страниц в программках и приглушенным перешептыванием, Арти пишет Арло эсэмэску: «Ты должен сидеть со мной впереди». Она опускает телефон обратно в сумку, и тут на дальнем конце скамьи, у стены, показываются Питер и Юна. Они чем-то напоминают Арти родителей Райана: стоят совсем рядом, но не соприкасаясь.
Мысли Арти опять возвращаются к гробу. Надо бы подойти, посмотреть на Райана, пока церковь не заполнилась народом. Райан посмеялся бы, узнав, что она брезгует его хладным трупом. Да это ж все по законам природы, сказал бы он. И все равно сама мысль, что она будет стоять рядом с его телом, вызывает у нее приступ паники. А ведь от Арло она потребовала даже больше. Чтобы он сидел рядом с трупом, причем лишенным буферного прикрытия — гроба, равно как и защитной оболочки — костюма и красивого синего галстука. Ее утешает, что Райан эту ночь провел не в одиночестве. И почти столь же утешительна мысль о том, какую боль это причинило Арло, вынужденному смотреть на последствия своего поступка.
Арти переводит глаза вправо, мимо матери, которая старательно избегает встречаться взглядом с Питером. Питер остановился — не хочет идти на свое место первым, чтобы не сидеть рядом с Ли. Юна этой задержки не заметила — она смотрит в заднюю часть церкви. И вот наконец появляется Арло, он идет по центральному проходу в самом неброском своем костюме. Арти закрывает глаза, считает вдохи и выдохи. Успевает досчитать только до шести и тут чувствует: Тея встает и выходит из ряда, освобождая место для Арло. Слышит, как Тея садится на ряд дальше. Арти продолжает считать, глаза так и закрыты. На двадцать пятом выдохе у Арло начинает трястись нога, от этого вся скамья вибрирует. Арти опускает руку ему на колено, он прекращает. Как бы ей хотелось, чтобы близость Арло принесла хоть какое-то утешение, чтобы прикосновение к нему наконец-то залатало дыру, стало доказательством того, что лучше бы ей не следовать совету Теи. Но хотя Арло и рядом, Арти чувствует одно: неизбывное одиночество. И кладет руку обратно к себе на колени.
ГЛАВА ВТОРАЯ
Геп шагает по широкому газону перед церковью и вдруг замечает сына и Веру — они ждут под деревом. Заметив отца, Пит взвизгивает, и Вера опускает его на траву у ног. Пит очертя голову мчится к отцу, лицо светится от радости, маленькое тельце в своей стремительности утратило всякую грацию, и Геп боится, что Пит того и гляди шлепнется — сила тяжести отберет у него весь энтузиазм. Радость сына — удар Гепу под дых, крюк, воткнутый в сердце. Он наклоняется, хватает Пита на руки, прижимает к себе, а в мозгу крутится одно слово: почини, почини, почини. Вера вчера так и не ответила на его сообщение. Гепу мучительна сама мысль обо всех этих бесконечных часах в будущем, когда ему придется сидеть в одиночестве в смолкшем доме и ждать, что на его сообщение отреагируют.
Он несет Пита обратно к Вере — она все стоит под деревом. На ней платье с расклешенной юбкой и стоячим воротником, которое она надевает на все похороны, на каблуках она выше Гепа. Пит тянет к ней руки, Вера отдает ему плюшевого ослика, которого держала. Сын прижимает игрушку к плечу Гепа, держит там, хихикает.
— Он все утро про тебя спрашивал, вот я его и принесла повидаться. — Вера поправляет плечи черного платья: ткань на жаре уже прилипла к коже. — Мама отведет его в парк, пока мы на похоронах. Она ждет вон там.
Геп смотрит влево, видит тещу — она стоит рядом со своим белым седаном и осуждающе на него смотрит.
— Можно я его потом заберу? Оставлю у себя на ночь?
— Вряд ли это разумно, — говорит Вера. Она избегает смотреть ему в глаза, но в целом владеет собой. Никаких вчерашних слез, никакого гнева.
— Смотрю, стадии скорби по почившему браку ты проходишь быстро. Торг и депрессию проскочила, добралась до принятия, — замечает он.
— Это закономерно, — отвечает она без выражения, — если учитывать, сколько времени я отказывалась признавать правду. Давай разделим стадии. Торг и депрессию я готова отдать тебе.
Геп пересаживает Пита на другую руку.
— Откуда мне знать, в какой мы точке, если что там ты просрала, я знаю, а что я — нет.
Вера морщится, услышав забористое слово, а Пит вскрикивает, потому что ослик падает с плеча Гепа.
— Скажи, что я сделал не так, попробуем разобраться.
— Беру свои слова назад. Торговля исключается в принципе, — отвечает Вера. Наклоняется за игрушкой. — Знаешь, я не буду настаивать на продаже. Для Пита это тоже родной дом, я не хочу ему никаких лишних потрясений. Но себе подыщу жилье в Буллингере. Мне нужно устраиваться на работу, а там вакансий больше. Плюс мама будет днем сидеть с Питом.
— Но это же другой город, — возражает Геп.
— Не впадай в детство. Пятнадцать минут на машине. А что, Хьюстон лучше? Или другая часть штата?
Гепу не придумать ничего, кроме как сменить тему:
— Мне кажется, тебе не стоит идти на похороны.
Пит вырывается, Геп опускает его на газон.
— Боишься, что я устрою сцену при твоем семействе?