— Что приготовила? — спрашивает он.
— Тесто для овсяного печенья.
— А печенье испеклось?
— Нет, я тесто сырым съела.
Голос у нее слегка отрешенный, слегка озабоченный, но Питер с облегчением сознает: она не сердится, что он задержался. После отъезда девочек он решил минутку поговорить с Ли — и проговорил час с лишним.
— Всё, что ли? — спрашивает он шутливо.
— Остатки в морозилку засунула, — говорит она.
Питер отходит в сторону, он все еще голоден, хотя Ли и покормила его рагу, которое готовила, но Юна хватает его за рукав и вытирает мокрые руки о его рубашку, сперва плеснув ему воды в лицо.
— Тея у нас остановится?
— У Арти, с ней вместе. — Он смотрит в пол. — Есть кое-какие новости.
Он рассказывает про гнев Лавинии, подготовку к похоронам. Просит жену съездить с Арти к Айдену, она соглашается. О чем он не рассказывает — это о слезах Ли, о том, как он смешался, снова оказавшись у нее в доме, будто его вдруг вышвырнуло в параллельное существование, в котором Юна не забрала его обратно. Как это было приятно: Ли, когда девочки уехали, заставила его почувствовать себя на тридцать с лишним лет моложе. Как ему хотелось сказать себе, что ему это не по душе, но ведь было по душе, пусть даже Ли и плакала у него на плече. В этот вечер он нарушил обещание, которое дал Юне и держал тринадцать лет. То, что любому другому показалось бы вещью невинной, в глазах Юны выглядело непростительным.
После Ли он еще несколько раз изменял жене — ничего серьезного, интрижки на одну ночь, о которых она не знала. Правда, однажды, когда мальчики были в старших классах, он попался. Он и сам толком не понял, как она выяснила, но потом просто исчезла, и никто понятия не имел куда. Через неделю вернулась. Он обнаружил ее в гостиной, она смотрела игру «Астрос», сумочка лежала на коленях. Юна явно не собиралась оставаться.
— Не уходи пока, — попросил он.
Юна покачала головой, и он не смог истолковать смысл этого жеста. Потянулся, взял пульт, выключил игру. Подумал, что после этого жена повернется к нему, но она не отводила глаз от пустого экрана.
— Я могу что-то сделать, чтобы ты вернулась домой?
Юна вытащила из сумки синий прямоугольник, положила на диван между ними. Паспорт. Они давно обсуждали, что надо бы оформить паспорта, съездить в отпуск в Европу, но пока так и не собрались. А теперь Юна все сделала без него.
— Могу ехать, куда захочу, — объявила она.
И наконец посмотрела в его сторону. По выражению лица он понял: она все еще его любит. Но любовь не столь сильна, как в день той истории с ружьем, как в ту ночь, когда позвонила мать Ли. Хотя, подумал он, может, ему так кажется потому, что вид у нее не настолько обиженный? Собственно, он совсем не обиженный. Впервые за всю жизнь Питер по-настоящему устыдился того, каким мужем он был. Он знал: Юна никогда не боялась, что он ее бросит, но страх того, что он в очередной раз разобьет ей сердце, видимо, мучил ее не меньше. Вот какую любовь подарил он своей жене — любовь, от которой тошно. И тем не менее она раз за разом выбирала эту любовь.
— Можешь сесть, — объявила она, указывая от себя на полметра.
Он сел.
— Я наконец вольна отправиться, куда захочу, а чувствую при этом одно: усталость. Приехала на тебя посмотреть, чтобы снова почувствовать гнев. Может, гнев придаст мне сил разобраться, кто я теперь, кем могу стать, ведь я двадцать лет оставалась женщиной, которая согласна быть твоей женой. Всю эту неделю я спрашивала себя, где бы хотела жить, какой работой заниматься, как проводить время, когда от тебя избавлюсь. Но пока добилась лишь этого: ускоренного оформления паспорта и желания проспать целую вечность.
Питер потянулся к ее руке, но поостерегся к ней прикасаться. Оставил раскрытую ладонь лежать между ними на диване.
— Я могу сделать так, чтобы тебе не захотелось воспользоваться этим паспортом. Стать тем мужчиной, которого ты заслуживаешь.
— Что, никогда больше не будешь спать с другими женщинами?
И когда Питер поспешно кивнул, она покачала головой:
— Нет. Этого недостаточно. Я запрещаю тебе даже прикасаться к женщине с похотливыми мыслями. Запрещаю тебе даже намерения.
— Я справлюсь.
Скепсис, отразившийся у Юны на лице, почти убедил его в собственной лжи. И все же он не лгал.
— Я смогу. Уверен.
— Почему же ты раньше не говорил себе «стоп»?