Однажды в мае: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Как его звали… нашего из Голешовиц? — спросил он, пристально глядя на сержанта.

Тот пожал плечами, но тут же ловко повернулся и, словно вспомнив о чем-то, выбежал из комнаты. Царда понял, что сержант пошел что-то выяснить, и попытался успокоить Гошека, уверяя, что парень, конечно, скоро вернется сам. Таких нынче много повсюду, где им дома усидеть! Известное дело — подростки!

Но, убеждая Гошека, Царда обливался холодным потом. Сержант вернулся очень скоро с фауст-патроном в руках и уже в дверях улыбался:

— Смотрите, он надписал свой фауст-патрон, чтобы не украли!

Капитан издалека уже разглядел пять роковых букв.

ЦВЕТЫ И ЖЕЛЕЗО

Когда Пепик добрался по Воцтаржовой улице до Старой Либени, где-то очень близко, должно быть на либенской ратуше, пробило четыре часа. Ему казалось, что он ушел из Голешовиц давным-давно. Каждая минута, проведенная на мосту, вырастала в час. Страшнее артиллерийского обстрела из Пражачки оказался истребитель, который бесконечно долго кружил над мостом, словно нарочно снижаясь в тех местах, где к бетонному парапету жался ползущий на животе Пепик. Видит он Пепика или не видит? Обстреляет или нет? Пепик вцепился зубами в руку, чтобы не закричать со страха, когда истребитель со свистом проносился прямо над его головой.

И еще страшнее было, когда Пепик наткнулся на мертвеца. Он уже издалека заметил на ровной поверхности тротуара какой-то странный предмет, которого там явно не должно было быть. Что это такое, Пепик понял не сразу. Сначала ему показалось, что там лежит собака. Нет, не похоже. Какой-то жутко неподвижный серый бугорок. Кусок парапета? Оберточная бумага, намокшая под дождем? Пепику стало страшно, как бывает, если невзначай наступишь в воде на что-нибудь неизвестное. Метрах в пятнадцати Пепик наконец понял, что впереди лежит убитый.

Очутившись перед этим проклятым местом, Пепик долго не мог двинуться дальше. Он лежал на тротуаре, барахтаясь, как жук на булавке, — не повиновались руки и ноги. Он ни о чем не думал, охваченный небывалым, чисто животным страхом.

Страх накатился волной, и Пепику казалось, что он не справится с ним. Но через несколько секунд разум все-таки взял верх, и Пепик пришел в себя. Он победил приступ страха, заставил подчиниться своей воле тело, слабое и дрожащее. Иди же! Иди! Тело неохотно, но уступило. Пепик обогнул то место, где лежало серое пальто. И еще долго ему казалось, что глаза мертвеца смотрят ему в спину.

— И куда тебя черти несут! Недавно один на ту сторону прошел, теперь ты идешь на эту! Шляетесь тут! — отругал Пепика старик сторож, который сидел перед деревянной будкой, стоявшей сразу за мостом.

Это был первый человек, которого встретил Пепик.

— Мне домой надо, наши будут беспокоиться… — хрипло ответил Пепик и удивился собственному голосу — такой он был чужой, старческий.

— Тот тоже к жене торопился! Вот так люди зря и пропадают! — погрозил кулаком сторож и ушел в сторожку.

Пепику очень хотелось расспросить старика о том, что происходит там, дальше: в Либени, вокруг Светов, у замка. Он постучал в оконце, но старик спрятался в свою будку, как улитка в раковину.

Пепик отправился наугад к рынку. На улицах не было ни души. Изредка накрапывал дождь, холодный и неприветливый. Иногда, как казалось Пепику, в окнах мелькали лица притаившихся людей и исподтишка провожали его долгим взглядом. Пепику делалось от этого как-то не по себе.

С ним вообще происходило что-то странное. Но все это не только не мешало ему идти дальше, но даже подгоняло его, будто внутри него натянулась тетива очень упругого лука. На мосту — да, там было страшно. А сейчас он чувствовал что-то совсем другое… Удивительная гневная решимость управляла теперь каждым его шагом. С неведомой раньше уверенностью он пошел по знакомым улицам вверх к Буловке.

Как всегда в пасмурные дни, смеркаться начало рано. Трава, полураспустившиеся листики крыжовника, нарциссы, покрытые каплями дождя, — все доказывало, что природа получила влагу в избытке. Деревья, на которых уже распускались почки, как и все остальные растения, казались озябшими. Дым, поднимавшийся из труб, был не в силах прорвать низкую завесу облаков. Он расползался по холму, опускался в сады, смешивался с голубовато-серой дымкой выхлопных газов, висевшей над садами. Казалось, воздух был отравлен здесь бензиновой гарью. Люди не показывались, птицы молчали. Деревья и кустарники, словно закопченные ядовитым дымом, выглядели хилыми, почти увядшими.

На асфальтовой мостовой вдоль улицы, которая тянулась среди особняков, бесконечной чередой стояли прикрытые со всех сторон зеленью, пестро размалеванные танки фирмы «Рейн-металл». Длинными стволами пушек они почти касались друг друга и в мутном сумеречном свете походили на караван фантастических слонов, поднявших хоботы. Танки принадлежали крупной эсэсовской части; половина из них должна была пройти через Пальмовку в Карлин, а другая, сосредоточенная в Кобылисах и в Либени, — прорваться на западный берег Влтавы через Тройский мост.

Утром сержант Марек, Гошек и Галина видели в бинокль только авангард. Весь воскресный день стальные чудовища на широких, неуклюжих гусеницах подтягивались все ближе к Праге. С каждым часом их становилось все больше. Одни из них были расписаны зелеными, коричневыми и желтыми пятнами, другие — выкрашены в песочно-желтый цвет. Но на каждой башне красовался черный крест с белой каймой.

Человек, обладающий чувством юмора, мог бы назвать эту танковую дивизию эсэсовцев дивизией недорослей. Даже ее начальнику, оберштурмбанфюреру Вейдингеру, было не больше тридцати двух лет. Экипажи его танков, если не считать нескольких умудренных опытом убийц, состояли преимущественно из семнадцати-восемнадцатилетних юнцов — последних резервов, набранных в старших классах гимназий, профессиональных училищ и на заводах. Старые эсэсовцы, уцелевшие после отступления с Украины, хвастались перед молодежью своими зверствами, легко заражая ее своим цинизмом и жестокостью.

Большинство безбородых юнцов в коротких, застегнутых на все пуговицы танкистских куртках, в шапках, украшенных изображением черепа со скрещенными костями, были во власти какого-то странного гипноза. Война, в безумную мясорубку которой они были брошены Гитлером прямо со школьной скамьи, искалечила их души. Танкистами владел полудетский страх, и они трусливо дрожали, полные ужасных предчувствий.

Но вместе с тем этих юнцов увлекала мрачная «романтика смерти», о которой им долбили в школе и в Гитлерюгенде. И потому их страх быстро переходил в бешеную, слепую ярость, когда становится на все наплевать. Они познали легкость убийства, безнаказанность грабежей и насилий и быстро, словно на ускоренных курсах, превратились в уголовных преступников высшей марки. Но теперь пришло время, когда от выстрелов советской артиллерии разлетелись в прах все их честолюбивые мечты. Близился час неизбежной расплаты. Если бы они могли, то взорвали бы весь мир — было ясно, что теперь для них все потеряно. Кое-кто подумывал о бегстве. А другие — о новых и новых убийствах, пока не наступит развязка. И потому они были гораздо опаснее обычных солдат немецкой армии, значительной части которых война к этому времени уже опротивела до последней степени.

Танкисты-эсэсовцы вылезали сейчас из танков через башни и нижние люки и смотрели с высот на город, лежащий за рекой.

Котловина Голешовиц с четырьмя высокими трубами электростанции терялась в предвечерней мгле. Но Тройский мост с тремя баррикадами на нем был виден как на ладони. Видны были и лодки, проплывающие около мостовых опор.

Эсэсовцы ненавидели Прагу, не могли без ненависти думать о том, что «чешские скоты», как обычно они называли чехов, отважились преградить здесь путь к отступлению. В школе этим юным головорезам вбили в голову, что Прага — «старинный немецкий город». Но сейчас они чувствовали, хотя и не были слишком восприимчивы, что не только люди, но и каждый камень ополчился против них и что весь город похож на гигантскую, наводящую страх западню. Это еще больше разжигало злобу эсэсовцев.

— Welcher Unsinn diese Barrikaden![8] — яростно возмущались они.

Баррикады выводили их из себя. Путь к спасению, казалось бы свободный, был неожиданно прегражден.

Оберштурмбанфюрер, коротышка с узким зеленоватым лицом утопленника, вышел на балкон крайней виллы, которую он занял под свой штаб, выгнав ее обитателей прямо на улицу. Балкон второго этажа возвышался над деревьями, и с него было все отлично видно.

Вейдингер приложил к злым, птичьим глазам тяжелый артиллерийский бинокль.

[8] Какая глупость эти баррикады! (нем.).