– Не встречал, – проговорил индиец. – Выходит, это чей-то сигнал?
– Разумеется! – фыркнул Сандокан. – Готов поставить проа против гнилой рыбацкой лодчонки, что даяки высадились на суше прежде нас, а теперь следуют за нами по лесу.
– Я бы этому не удивился, – сказал Янес. – Однако нападать им придется вплавь.
– Они дождутся, когда мы высадимся на берег.
– Но нам же не нужно высаживаться.
– Ошибаешься, Янес.
– Почему?
– Запасов угля хватит на сорок восемь часов. Потом придется запасаться дровами.
– Гром и молния! Об угле-то я не подумал. Что ж, нас много, пусть мы и лишились яхты, в оружии недостатка нет.
– Тихо! – оборвал его Тремаль-Наик.
На берегу вновь пронзительно заверещали, и повторился странный звук: словно огромный молот ударил в бронзовую плиту.
– Теперь горланят на правом берегу, – заметил Янес. – Разбойники переговариваются.
– И идут за нами по пятам, – добавил Сандокан.
– Не собираются ли они напасть? – нахмурился Тремаль-Наик.
– Похоже, ночка нам предстоит веселая, – сказал Сандокан. – Мне кажется, нам решили дать бой, прежде чем мы углубимся во владения озерного раджи. По счастью, у даяков отвратительное огнестрельное оружие, а духовые трубки – плохая замена карабинам. Машина, полный ход! Угля не жалеть! В джунглях пропасть дров, и они не будут стоить нам ни медяка.
Баркас, хоть и с проа на буксире, двигался с приличной скоростью, держась посередине реки, подальше от опасных берегов. Машинист прибавил ход. Оба берега по-прежнему скрывала густая растительность. Стволы высоченных деревьев были сплошь опутаны ротангом и непентесом. Время от времени из листвы выглядывали сиаманги – самые уродливые обезьяны Малайских островов. Лоб у них низкий, глаза глубоко посаженные, нос широкий и плоский, пасть огромная, с острыми зубами. На шее – внушительных размеров мешок, раздувающийся, когда его обладатель начинает кричать. Разве только шерсть у них хороша: угольно-черная, блестящая, длинная, особенно на ногах. Как и прочие четверорукие наглецы, сиаманги любят корчить рожи и кидаться ветками и червивыми фруктами в проплывающие мимо лодки.
То и дело над рекой быстро пролетали птицы. В основном великолепные калао с огромным желтым клювом, увенчанным отростком в форме запятой. Они приветствовали путешественников столь пронзительными криками, что Тремаль-Наик и Каммамури всякий раз подпрыгивали.
Солнце уже почти утонуло в кронах деревьев на западе, когда в третий раз послышался грохот, так настороживший Сандокана и Янеса. Обезьяны и птицы разом исчезли в глубине леса.
– Карамба! – воскликнул Янес. – Неужто даяки вознамерились скрасить наше путешествие музыкой?
– Ага, военной музыкой. – Сандокан пристально вглядывался в проплывающие мимо джунгли. – Эти негодяи бегут за нами, словно бабируссы.
– Надеются напугать нас своим тарарамом? У нас тоже есть кое-какие музыкальные инструменты, при звуках которых они запоют от боли. А не сыграть ли нам на пулемете, братец? Дай очередь по обоим берегам.
– Чтобы даром крошить ротанги и непентесы? Нет, не хочу понапрасну тратить патроны.
– Их визги меня раздражают.
– Прежде ты был поспокойнее.
– Тогда я еще не был сиятельным махараджей, – засмеялся португалец.
– Получается, индийские принцы отличаются вспыльчивостью?
– Получается так. Полагаю, это действие окружающей среды.
– В таком случае вернись в шкуру Тигренка Момпрачема и… – Сандокан осекся, увидев, как его названый брат, точно пантера, вскакивает на фальшборт. – Что случилось?
Янес выплюнул окурок и поднял карабин.
– Наверное, хочет угостить нас обезьяньим жарким, – усмехнулся Тремаль-Наик.