Стая воспоминаний: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Галстуков схватил со стола бутерброд и с яростью влепил его в клейкий от пальцев стол. И тут же, разгневанный, поклялся, что он правду сказал, и еще раз поклялся.

Но Серенький и Смугленький, давясь от безмолвного и, пожалуй, самого искреннего, самого страстного смеха, подхватили со стола и хлеб и сыр, поделили съестное и стали отмахиваться от Галстукова, изнемогая от веселья.

Чем грознее божился Галстуков, тем больше не верили ему Серенький и Смугленький.

Чернецов никогда не видел приятеля таким неуравновешенным. Зато как дорог был ему Галстуков в эти минуты!

Но вот приятель, тоже вдруг усмехнувшись злой усмешкой, вздохнул с негодованием и пошел прочь, в коридор. И там, в коридоре, они и столкнулись — Чернецов и Галстуков.

— Не верят! — в досаде промолвил Галстуков.

— Поверят! — упоенно подхватил Чернецов. — Да только им, прилипалам, никогда не прорваться в высшую лигу. А мы с тобой остаемся в ней. Да-да! — настойчиво вздохнул он, глядя на лицо приятеля и видя на нем уже иную, жалкую усмешку. — О нас забыли — и о нас помнят. Мы уже навечно в ней, в высшей. Мы так рано вошли в легенды. Я много думал о нашей судьбе. Самый высокий взлет — в молодые годы, в лучшие годы! Да ведь каждый человек добивается удачи когда? Потом, в средние лета или в конце жизни. А мы сразу звонко вошли я жизнь! И еще неизвестно, будет ли у них, — он кивнул на дверь, за которой оставались хохотуны, — будет ли у них большая удача. Они возле удачи, возле тех, кого любят и знают все. И нам не надо так изводить самих себя. Мы достигли пика в своем деле, выложились до последнего, а теперь — долгое и медленное снижение. Я ведь очень часто думаю о нас — о себе, о тебе, о других. И вижу, как мы честно отработали за все овации, за эту славу. Знаешь! — воскликнул с новым азартом Чернецов. — Нам всю жизнь будут завидовать. Вот какая бесконечная плата за успех, которого уже нет…

Обо всем, что передумал он сам в те нелегкие дни, когда подавал заявление в граверную мастерскую и когда он так не хотел выходить из квартиры, лежал все дни, курил, пил водку и черный чай, с недоумением посматривая на телефонный аппарат, ранее бесивший его непрестанными звонками, а теперь остепенившийся, замолчавший, — обо всем этом он твердил приятелю выверенными словами. Он верил, что Галстуков не сломается, не ударится в панику или пьянство, и наверняка твердил продуманные тысячу раз слова для того, чтобы доказать, какое трудное время он сам пережил, а все-таки выстоял.

И Галстуков опять усмехнулся, но уже снова по-иному, чуть пренебрежительно, словно давая понять, что он тоже настоящий мужчина и его тоже ничем не сломишь.

Как только они ступили в номер, Чернецов успел заметить по осклабившимся в улыбках лицам жизнелюбов, что двое жизнелюбов все-таки поверили в новость и уже колеблются, не пора ли прочь отсюда, пока не полночь, и не пора ли звонить, выспрашивать, нашептывать, делиться новостью, выпытывать подробности у других сплетников и даже не спать. Пленники однодневных тайн, мастера разговорного жанра!

Они в самом деле стали чистосердечно благодарить за разговор, за компанию, стали прикидываться вежливыми, деликатными, они уже поднимались из-за стола, на прощание выпив минеральной воды.

И тут Чернецов особенно посочувствовал одному из них, Серенькому, попытавшемуся пройтись по комнате и вдруг схватившемуся за поясницу: то ли радикулитная колика, то ли ишиас заставили Серенького чуть ли не захныкать в полусогнутом состоянии. И долго, помнится, даже потом, когда оказались некоторое время спустя на вечернем асфальте улицы, Серенький не мог разогнуться как следует и все переступал, словно раненый или туго перетянутый проволокой по пояснице.

«За чтение пора взяться, прочесть хоть несколько главных книг, пока есть время, — с осуждением подумал Чернецов о нем, — а он туда же, в суету, в эти бесцельные хлопоты да в болтовню…»

Но поскольку двое дружков уже позабыли о нем, то он мог не отводить своего взгляда и презирать их открыто.

Да, никак, они в самом деле собрались поскорее прочь, чтобы тут же звонить, выпытывать, строить предположения? Выпили, закусили, всласть поговорили об автомобилях, нахохотались так, что одному из них спину свело, а теперь дальше, дальше, время не ждет!

И тут пришла Чернецову в голову дерзкая, поначалу самого его насторожившая, а потом понравившаяся ему мысль, и он попросил Серенького задержаться на минуту, выскочил вон, поторопился на другой этаж, вспугнув кого-то, несшего дымящийся чай в подстаканнике, почти ворвался в номер к футболистам и у одного из победителей в белых атласных трусиках выпросил мяч.

— Станьте, жизнелюбы, станьте плотнее! — уже через несколько мгновений упрашивал он улыбавшегося испуганно Смугленького и согбенного Серенького, чтобы они заняли место в распахнутых дверях номера, как в футбольных воротах. — И закройте руками то, что закрывают футболисты. Обещаю пробить так, что ни единый волосок не упадет. Можете не волноваться!

Очень нелегко было, убрав, сдвинув к стене воняющий едою стол, пробить так, чтобы мяч не задел никого из жизнелюбов. Дверь узка, двое едва уместились в ее проеме, блестят испуганные глаза, лица в страдальческой гримасе, и попробуй, попробуй отыскать дыру для мяча! Но если был мастером футбола, если не напрасна былая громкая слава, то вернись в свою высшую лигу!

Все еще трусили, боялись подвоха весельчаки со сведенными в паху руками, и очень хорошо, что один из них, Серенький, полусогнулся, открыв щель для мяча…

Футболист не то чтоб разбежался, но все-таки сделал шаг-другой и пушечным ударом выбил мяч из гостиничного номера.

Мяч еще постукивал об одну, о другую стену коридора, а Чернецов уже сидел в кресле, испытывая то величайшее чувство удачи, которое дано лишь футболисту, забившему единственный победный гол.

Жизнелюбы с воплем ринулись к нему — наверное, целоваться.

Чернецов брезгливо отстранил обоих. Множество легенд преследует известного футболиста и в зените славы, к потом, когда известный футболист уже никто. И все-таки можно продлить жизнь в футболе в любые времена, пускай даже так своеобразно, и никому из сброда поклонников, прилипал, обаятельных шептунов не дано знать, когда футболист забивает свой последний гол, — нет, никому из них не дано это знать и предвидеть, а дано лишь право на последнюю легенду.

Песчинка

© Издательство «Современник», «Двое на перроне», 1973.

Будь проклят тот день, когда он познакомился с этой рыженькой Стасей! Потому что с тех пор, как только он увидел рыженькую усмешливую девчонку, приехавшую в их причерноморский городок, с ним что-то стряслось, он все дни пропадал с аквалангом у скалистого побережья, нырял и нырял под воду, стал худой и плоский, как копченая ставрида. Нельзя, нельзя переутомляться накануне соревнований аквалангистов! А он все пропадал у скал, у побережья, нырял и нырял, вскрывал под водою безнадежные раковины, искал ту самую жемчужину, которую пообещал подарить заезжей девчонке…

Будь благословен тот день, когда он познакомился с этой светленькой, всегда лучащейся улыбкою Стасей! Потому что с тех пор что-то с ним произошло необыкновенное, он стал часами пропадать под водой, он сам удивлялся, откуда берутся силы, и он был уверен, что сил этих у него хватит надолго, он не допустит, чтобы кто-то лучше его прошел подводную дистанцию. Стася еще увидит его триумф! И Стася еще увидит на своей нежной ладошке тусклое зерно жемчужины…

День, солнечный приморский день, уже начинался веселыми кличами курортников, отправлявшихся на пляж. В соседних домах слышны были заискивающие голоса тех, кто приехал и просился на постой, а в доме, где жил Цезарь, собирались в обратную путь-дорогу загоревшая полная женщина и загоревший полный мужчина.

— Вот вы и похудели, — спекшимися губами сказал им Цезарь, хорошо помня, ради чего приехали на кавказский берег двое полных людей, хорошо помня, какими еще более полными были они вначале, когда робко открывали вертевшуюся на оси калитку и спрашивали: «Местечка у вас не найдется?»

— Мы похудели — это верно, но и ты, братец, сдал, — дружелюбно заметил мужчина. — Что для нас спасенье, то для тебя катастрофа.