Стая воспоминаний: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Скользок этот обнаженный зеленоватый лед, и приходится идти медленно, как на деревянных ногах, приходится то и дело посматривать на спутника, который вдруг сворачивает в сторону, обходит темное пятно слегка затянутой ледяной пластинкой проруби. И следы табуретки или скамеечки возле этой проруби, и забытая, окостеневшая рыбешка на льду, и крошки не то табака, не то хлеба, и надо стороной, стороной обойти узкий этот колодец во льду.

Не успели отойти подальше от проруби, как вдруг со звуком порванной струны лопнуло впереди, затем еще раз позади, лед вроде подался под ногами, ветвисто обозначилась яркая, стальная трещина, и Александра, взглянув в шальные глаза человека, увидела в них горячую мольбу продолжать идти по слабому льду и поняла тут, как любит человек в распахнутом полушубке ту, незнакомую женщину, которую увидит и она. Возможно, испуг был заметен на ее лице, а к тому же обернулась она, ища взглядом родную фигурку на круче близкого берега, и человек горячо попросил глазами, взглядом продолжать опасный путь. «Помогу, помогу его женке!» — мысленно произнесла она, убеждаясь в том, что шальной человек этот готов бы и вплавь одолеть ледяную реку, лишь бы выручить, спасти свою жену, и снова с тоскою подумала о Вере, представила ее, невзрачную, не любимую этим человеком, грустную Веру с маленькими, словно невыросшими зубами.

Уже на середине Днепра они были, и теперь нет возврата к тому обрывистому берегу, где застыл с лозиной в руке родной Вовка, теперь все равно куда идти, потому что опасность и впереди, и позади, и она лишь остановилась на минуту, повела глазами в один конец, в другой конец пустынного, забытого теплоходами Днепра. Здесь, на середине реки, дуло сильнее и морщило водицу, стоявшую поверх льда, здесь лишь и почувствовала она, в какую рискованную дорогу собралась, едва лишь молвил человек о помощи. Но нет уже возврата, и надо спешить, спешить, и когда идешь, то опасность остается все же позади, и Александра взмахнула решительно саквояжем, в котором опять звякнули инструменты.

Спутник же, шальной человек в распахнутом полушубке, попытался было взять в свою лапу ее саквояж, но она лишь переложила ношу из одной руки в другую и нахмурилась, а он забормотал:

— Тут уже легче, Александра! Тут уже снежок на льду. Тут легче. Я тут шел, Александра, — и ничего. Ничего, Александра, тут легче!

Вовсе не легче было шагать по снежку, который расползался под ногою и обнаруживал скользкую твердь, но ведь пробежал, пробежал уже через ненадежный Днепр этот горячий человек, и должна преодолеть Днепр и она. Он то увлекал вперед, этот человек, убегал на несколько пядей вперед, то возвращался, словно испытывал лед на крепость, но не только его смелость вела Александру к берегу, ей помогала идти и собственная смелость — та смелость, которая зимою, помнится, заставила ее в снегопад, по непролазным сугробам, отправиться в санях, на игреневой лошадке в дальнюю деревню, в глухие места. Ни машиной не добраться туда, ни на санях, и снегопад все не кончался, снегопад устилал все рыхлой белизной, и возница Винцесь останавливал то и дело ослепшую лошадь, а она, Александра, выскакивала из саней и, проваливаясь по пояс, бежала искать дорогу, а потом кричала в голос, звала Винцеся…

Коричневые лозняки стали различимы впереди, на берегу, испачканные снега и единственный стог сена, и шли они вдвоем прямо на этот облезлый, вроде причесанный стог сена. Потрескивал нерешительно лед, в ноги постукивало при этом, и так пахло пресной сыростью!

Уже совсем поблизости берег, иная, надежная твердь, уже осталось преодолеть совсем немного, уже и конец ледяной дороги, как вдруг не только взвизгнул лед под ногами, но и поехал даже, и Александра обнаружила, что все под ногами превратилось в льдины и что они вдвоем тоже оказались на льдине, которая под тяжестью стала опускаться все ниже, ниже. А берег, а земля в пяти метрах!

И тогда, заметив, что человек в распахнутом полушубке протягивает к ней руки, она отступила, крепко сжав ручку саквояжа. А уже через мгновение взлетела она, в страхе обнаруживая, что небо вдруг накренилось и приблизилось, и еще крепче сжала ручку саквояжа:

— Осторожно! Там инструменты, там все…

И, думая в этот миг более всего о том, как бы не уронить саквояж в воду, по которой брел к берегу человек, она ощущала сильные мужские руки, охватившие ее, и тщилась глянуть вниз, на черную воду, где плавали стеариновые льдины.

Он так и нес ее к берегу, а она удивлялась, каким ярким стало серое, мглистое небо, и щурила глаза от растерянности и страха, и не могла смотреть в близкое тугое лицо человека. И вот человек опустил ее легко на рыхлый снег бережка, а сам подмял под себя лозовый куст и стал снимать поочередно сапоги и выливать из них воду.

Она отвернулась от человека, бормотавшего что-то успокоительное для нее, и на далеком отсюда, на покинутом высоком берегу различила гномика, помахала ему рукой, чтоб он бежал домой. Пускай спокойны будут они, отец и сын, они, мужчины в ее доме, и пускай знают, что она не побоялась пойти по слабому льду, по трещинам на льду, а потом и по воде, по воде… «Нет, это он по воде, по воде!» — спохватилась она и с восторгом взглянула на мужчину, который уже вновь стоял на ногах, уже вновь звал ее в дорогу — все такой же возбужденный, с горячечным блеском в глазах, по пояс мокрый, в незастегнутом и тоже подмоченном полушубке.

А затем, двинувшись следом за ним по рыхлому, водянистому снегу к Гиреву, к деревне, над которой вставали белые дымы, Александра все смотрела на мокрые сапоги мужчины и удивлялась тому, как этот человек безбоязненно ступил в воду и пошел, пошел по колени в воде, схватывающей жгучим холодом. «Да он любит, любит свою жену!» — подсказывала она себе и чувствовала, что хочется улыбнуться и что теперь не так уже и важно, любил ли он Веру, грустную сестру ее. Главное было в том, что человек этот любит какую-то женщину, любит счастливо и горячо и готов на все пойти ради любимой женщины! И, все еще считая этого человека врагом своего дома, она в себе находила странное чувство восхищения бесстрашным мужчиной и, припоминая, как он легко и нежно поднял ее на руки, испытывала стыд за то, что не пустила человека в дом, что оставила его с непокрытой головой на крыльце, что потом, когда пробирались через Днепр, все еще гневно взглядывала на него.

Она и теперь не прощала той большой, вечной обиды, принесенной их дому этим человеком, но твердила, твердила себе сейчас, чтобы не оставаться сердитой: «Да, с Верой он по-свински… А эту, из Гирева, вон как любит! Вон как умеет любить!» И отводила взгляд, чтоб человек, оборачивавшийся то и дело, вдруг не прочитал ее мыслей.

Серые, скучные снега еще оставались глубоки, и когда она проваливалась по колени и в нерешительности искала, куда бы ей ступить, шальной человек тут же оказывался рядом, помогал выбираться и даже отряхивал с ее куртки липкий снег, оставлявший влажные пятна.

— Не надо, не смейте! — старалась как можно холоднее отказаться она. — Скоро ваш дом?

— Вон, во-он! — широко взмахивал он залоснившимся рукавом дубленого полушубка. — Дойдем, Александра, дойдем! На руках донесу!

И, ловя особенный, грибной запах его подмокшего полушубка, она боялась, как бы не ослабеть и как бы и впрямь не оказаться на руках у сильного человека. Очень ей не хотелось, чтобы человек этот, чье имя забыто все же, забыто, нянчился с ней. Она шла сама, она сама не побоялась перейти Днепр, и она пойдет, пойдет дальше, до самого Гирева, до незнакомого дома, где так нужна она чужой женщине!

Казалось там, на середине Днепра, что на берегу уже и спасенье будет, но вот теперь почувствовала Александра, какою трудною вдвойне была дорога без дороги, дорога по мартовскому отекшему снегу. То вдруг по колени в снегу, то вдруг падаешь куда-то и мокрыми варежками тычешься опять же в рыхлое снежное месиво, то расстегиваешь «молнию» на резиновом сапоге и вытряхиваешь скользкие комки, то из карманов куртки выгребаешь комки!

И как ни отводила она глаза от беспокойного поводыря, все думалось о нем, о грустной Вере, о том, что человек, живший с ними под одной крышей, всегда разговаривал с Верой лениво. И Вера тут же умолкала, помнится, становясь по-сиротски печальной, и все тоже замолкали у экрана телевизора, все ждали напряженно, когда же кончится передача и можно будет разойтись по своим комнатам. Наверное, и здесь, в Гиреве, в другом доме, человек сидел по вечерам у мигающего экрана, рядом со счастливой женой, но не был ленив в разговоре, а все посматривал на нее, все спрашивал, не прибавить ли резкости, не убавить ли звук, все рассказывал, рассказывал и сам же посмеивался, все веселил и завораживал счастливую женку свою.

Воображая чужой дом в Гиреве и чужую, незнакомую, таинственную женщину с лучистыми, должно быть, глазами, Александра все с укором посматривала на широкую спину поводыря и думала, подавляя вздох, что и Вере еще повезет в жизни и будет сестра не одинокой и не грустной. Еще повезет, еще найдется такой вот сумасшедший, который на все готов будет пойти ради нее, ради любимой Веры!

Следы впереди, большие, точно медведем протоптанные, затягивались тут же свинцовой водой, и Александра брела по этим следам, у нее уже не было сил искать другую дорогу. Потом она ощутила, как лапой сдавили ее настывшую в мокрой варежке руку, и покорно, даже не пытаясь выдернуть руки, побрела за человеком. И лишь вспомнила о своем саквояже, встряхнула им, и грудной звук звякнувших инструментов подсказал ей, что все хорошо обойдется со счастливой женщиной из этого Гирева, которое уже показалось первыми, новыми, недавно выстроенными и еще пахнувшими свежей стружкой домами.

Все тянуло ее оглянуться, увидеть сырую дорогу, серую реку, черный берег Жучицы и удивиться, как удалось преодолеть такой опасный и трудный путь.

Человек впереди нее тоже шумно дышал и уже не поворачивался, уже глядел в одну сторону, на один и тот же зеленый забор, и тогда она подумала, что дом с шиферной крышей за крашеным, зеленым забором и есть тот дом, где ждут их. И не ошиблась.

Когда оказались возле зеленого, влажного, точно облитого водой, забора, человек взялся было открывать калитку, но вдруг помедлил, поворотил к Александре потное лицо и стукнул себя кулаком в распахнутую грудь.

— Такое дело, Александра! Я тебе хоть ручки поцелую, а только не помни злого… Такое дело! И я тебе ручки поцелую при всех, при женке даже, потому что люблю ее… А сын будет — Вовкой назову. Честное слово, Александра!

И то ли окончательно выбилась она из сил, устала вконец, то ли что-то сдвинулось в ее душе и вроде оттаяло, но она смогла спокойно, без гнева, взглянуть в хмельные от волнения его глаза и сказать, как будто лишь теперь вспомнив его имя:

— Михаил, все это сейчас не касается меня. Женке твоей надо помочь. Веди в свой дом.

Всадник на лугу