Стая воспоминаний: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Он загадочно молчал, немного польщенный искренним восхищением Стацея, глядел, как уменьшается в бутылке жидкость, на свету свечей похожая на подсолнечное масло, и ждал того момента, когда можно будет напрямую и жестко поговорить о всем, что возмущало его, Бадейникова, своим неправдоподобием и что должно вывести наконец Стацея из состояния благодушия.

Но оказалось, что не такой уж благодушный этот молоденький экранный герой, что и его постоянно что-то бесит и терзает, хотя и появляется он на людях с улыбкой.

— Скверно, скверно играю — потому и недолюбливаете! — выпалил он вполголоса, словно выдавая сокровенное, таинственное. — А только я, знаете, что надумал? Я ведь умею держаться в седле. И прилично держусь. Потому я сам попробую все совершить, сам! Я хочу без дублера — понимаете?

«Ну лихач!» — поразился Бадейников и почувствовал в себе желание дружески похлопать Стацея по плечу — ну хотя бы за эту решительность его. Хотя знал, наверняка знал, что ничего не получится у Стацея, но все-таки был удовлетворен внезапным побуждением наивного и самолюбивого этого человека, потому что отсюда, из этой решимости, из этого побуждения совершенствовать свою роль, как раз и могло возникнуть умение. Попытка обречена, но важно само побуждение, и Бадейников по-новому серьезно внимал горячей речи Стацея, а тот готов божиться был, что не отступится от задуманного, что полностью осознает рискованность задуманного, но ведь сознавал рискованность и тот большой актер, погибший несколько лет назад на съемках в пустыне…

— Мне надоело, что я такой жалкий перед вами, что вы умеете делать свое дело, а я — нет! — совсем расстроившись, воскликнул Стацей и обреченным жестом руки повалил пустую бутылку.

Бадейников сочувственно смотрел в его глаза.

— Идемте сейчас и выложим все Шведину! — приподнялся Стацей и дунул поочередно на каждую свечу.

— Только я зачем? — спросил Бадейников из мрака.

— Да нет же, вместе!

И как только они оказались в другой палатке, у Шведина, который что-то записывал, подсвечивая себе фонариком, как только Стацей так же бурно поделился задуманным и даже попросил Шведина не перечить, Шведин усмехнулся, пожал плечами, удивленно взглянул на одного, на другого и жестяным, властным голосом произнес, что и не собирается перечить. Он только спросил:

— Это вы, Бадейников? Ваша мысль?

— Это мысль каждого, — со значением возразил Стацей и, приложив руку к груди, извинившись за поздний приход, попятился из палатки.

«Хитер Шведин. Хитер и умен», — оценил Бадейников, когда они оказались на воздухе, все еще знойном, не охлажденном, таком душистом, как будто где-то неподалеку уже начали косить и этот воздух настоялся на подсыхающих, становящихся былинками сена травах.

И уже прощаясь со Стацеем, Бадейников опять оценил сметливость Шведина, который, конечно же, не принял всерьез задуманного Стацеем плана, но для которого очень важно было само побуждение совершенствовать роль, бесконечно биться в раздумьях.

Уснул Бадейников на этот раз удивительно легко, как абсолютно спокойный человек. Правда, он просыпался ночью, потому что лег в чем был, в чем скакал на коне, просыпался от прохлады, натягивал одеяло, ощущал, что лежат они с отцом смешно, голова к голове, и думал о невероятном плане Стацея, который может обернуться бедою для неопытного всадника, и что надо помешать этому плану. «Шведин помешает, — думал он, забываясь сном. — Шведин умница, ему важно само побуждение. А то, что молол вчера Стацей, — чепуха. Шведин помешает…»

Наутро же, когда все выпили приготовленный Стацеем крутой кофе и приступили к работе, Бадейников открыл для себя, что Шведин вовсе не думает убийственными словами заставить Стацея отказаться от задуманного им тщеславного плана. И тогда он подумал, что хитроумный Шведин откладывает напоследок свое решение, чтобы не разочаровывать Стацея прежде времени.

Но так он подумал несколько позже, а сначала, на рассвете, он пошел досматривать коней, поглаживал их по шее, давал с ладони кубик сахару и не был по-вчерашнему обеспокоен тем, что отец может задержаться здесь на целый воскресный день, как не был обеспокоен и тем, что Шведин охотно и всерьез принял предложение Стацея.

Когда же начались съемки, когда оказался Стацей в седле, когда стало ясно, что позволено Стацею мчаться во весь опор и падать с коня, Бадейников мысленно воскликнул: «Да ведь он убьется!» Он хотел и вслух воскликнуть и потребовать, чтоб не губили человека, но тут иное, безжалостное веление вошло в грудь и заставило подавить невысказанные им протестующие возгласы, потому что, если говорить начистоту, пробужденный в нем, Бадейникове, непримиримый, жестокий человек хотел сейчас, чтобы случилась беда и чтобы спасена была кинокартина.

Как только побежали оператор и его ассистент с приставленными к глазам кинокамерами, намереваясь не упустить момент падения с коня, подался следом за ними и Бадейников, и ему хорошо был виден приближающийся всадник, гнедой конь, сеющий топот по лугу, и как потом выбросился наземь всадник с раскрытым искривленным ртом.

Конь, свободный от седока, необузданно помчался дальше один, а Стацей лежал в траве и все не поднимался.

Все не поднимался Стацей, и люди молча потрусили к нему, и, когда все склонились над лежащим, тот приподнял голову и с какой-то насмешкой произнес:

— Все. Кина не будет. Я сломал ногу.

Люди отпрянули при этих словах, жутковато переглянулись, и лишь один Бадейников, наверное, понял по румяному, насмешливому лицу Стацея, что никакой беды не произошло и что решился тот на обман. Должно быть, бессонною и томительной была для Стацея ночь, когда он решался на многое, отвергал задуманный план и замышлял совсем непредвиденный план.

«Он умеет падать и не разбиваться», — одобрительно думал о нем Бадейников и все более уверялся, что ничего опасного не произошло: так наигранно жмурился Стацей от воображаемой боли и так румяно, свежо выглядел. «А играть совершенно неспособен», — заключил Бадейников окончательно, с укором созерцая его мину.

И тогда Шведин, потрясенный и словно обрадованный одновременно катастрофой, резко повернулся к Бадейникову:

— Это все вы, Бадейников. Ваши штучки. Вы ведь знали, какой норовистый конь? А вы… на что вы толкнули Стацея? Злой вы, Бадейников, злой!

Едва произнес Шведин слова негодования, как все повернулись к нему, Бадейникову, с осуждением в глазах. Он смотрел открыто и угрюмо, смотрел и видел осуждение в глазах отца, и оператора, и других людей, даже в глазах Лаймы, этой осторожной, зависимой Лаймы, в чьих взглядах прежде читал он тайное, сокровенное, теперь было недоумение и холод.

Ему трудно было дышать, трудно было стоять, как на суду, и надеяться на дальнейшие события, когда все прояснится, обратится в явное и когда разочарованные, возмущенные и пренебрегающие им люди по-иному подумают о нем и вспомнят, быть может, не пустые слова Шведина о правде, максимальной правде во всем, в любом поступке.

Другой Вовка

© Издательство «Советский писатель», «Конный патруль», 1975.