Стая воспоминаний: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Вот и угомонился, несчастный Отелло, — тревожно согласилась она, подавила вздох и посоветовала себе не расстраиваться, а лишь поддакнуть Вячеславу, который неизвестно почему взбесился под старость.

Да, славненькое дело: на Балтике, в раю, в безоблачном июле, твердить о Крыме! Но что поделаешь, коль Вячеслав не находил иных слов и бубнил о том, как он любит запущенные городки Крыма. Что поделаешь! И вся суббота, весь этот день прошел для нее в пустопорожних разговорах о Крыме: Вячеслав напоминал всюду — и за ужином, и за бутылкой румынского вина в кафетерии, и в кинозале здесь же, в Доме творчества, — о заманчивом отдыхе в одиночестве, а она упрямо и горячо соглашалась, лишь бы не портить себе нервы.

Он даже и потом, когда улеглись они, погасив горящие с каким-то постоянным жужжанием и шорохом люминесцентные лампы, напоминал о Крыме, как будто угрожал своим Крымом, и она, рассмеявшись, захотела прильнуть к нему, опытной рукой погладила и определила, что он крепится из последних сил, а он отстранил ее вновь и сказал скороговоркой:

— Я летел, я устал, мне надо отдохнуть.

И она задумалась на минуту: уж не объясниться ли в любви пожилому шпиону? Уж не успокоить ли его, не сказать ли, что рвалась на Балтику отдыхать, а не ради приключений, не ради того, чему охотно предаются, лишь появись свобода, иные женщины?

Но, слава богу, тут же она и уснула, наверняка сраженная бокалом сухого вина.

А утром умывалась с нарочитым шумом, стучала о стеклянную подставку под зеркалом разными флакончиками и тюбиками.

Он тоже нарочито громко фыркал, уж очень долго фыркал под краном, постанывал от наслаждения, прекращал упоенный вокализ и вновь продолжал фыркать, стенать, крякать, так что она, не выдержав, вошла в ванную, принялась протирать усеянное брызгами, как каплями дождя, зеркало, выговаривая:

— Тут, между прочим, тоже слышимость, Вячеслав. И соседи, между прочим, заняты с рассвета, сидят за письменными столами.

— Ты хочешь сказать, что я надоел? — восторженно спросил Вячеслав.

Она в чистом зеркале видела: Галина Даниловна и Вячеслав Иванович, жена и муж, два дурака, симпатичные такие дураки средних лет, оба разгневанные и еще более приятные, одухотворенные во гневе.

— Ты хочешь сказать, чтоб я улетал пораньше, сегодня, а не, допустим, в понедельник на рассвете?

— Как удастся, — пожала она плечами, жалея в этот миг себя и стараясь не распускать нервы.

— Ну! — воскликнул Вячеслав, весь сияющий, выбритый, праздничный. — Я так и знал. Я и билет взял в Рижском аэропорту на сегодняшнее утро. Так что, жена, не пойдем мы раскланиваться со старичками по пляжу, а поедем в аэропорт. Жены всегда провожают мужей, это удается им с доблестью!

И не успела она опомниться, как такси уже рассекало целебный воздух приморья, неслось по взморскому шоссе, минуя Дзинтари, Булдури, Лиелупе, все эти крохотные городки, объединенные названием Юрмала, что в переводе с латышского означает Берег Моря, а потом, после торопливого объятия перед турникетом, почти на взлетном поле, уже другое такси мчало назад, в Дубулты, и недоумение терзало ее: ну почему мы с ним такие кретины?

По привычке она зашла в кафетерий Дома творчества и почти проглотила черный кипяток, отчего защипало в глазах, и надо было тотчас бежать вон из кафетерия, чтобы в своем номере броситься ничком на диван и расплакаться скромно, без всяких воплей, без бабских подвываний, в этом беззвучном плаче находя и успокоение: ведь московский шпион прилетал оттого, что не вынес жизни без нее, и ведь любит до умопомрачения, до этих диких выходок, на которые толкает ревность, любит и будет любить вечно!

Какое живописное запустение: полы покрылись пылью и похожи на асфальт, забыта в прихожей раскрытая жестянка с высохшим до керамической твердости и треснувшим шоколадным сапожным кремом, забыта на холодильнике вечерняя газета с новостями месячной давности. И даже выцвели наклеенные на кухонной стене записки беглецов, в которых нескрываемое ликование:

Когда знаешь, что еще более похорошела на курорте, то волнуешься за взрослого беглеца, еще перед побегом выдавшего невольно свою неутихшую, бешеную любовь.

Когда знаешь, что некрасиво волноваться и за дочь и что вообще любое волнение портит цвет лица и даже может лишить твое посвежевшее лицо следов долгого, затяжного праздника, то вздыхаешь, гася досаду, отклеиваешь со стены записки беглецов и берешься с охотой наводить в квартире блеск и чистоту, и все это делаешь с легким сердцем, припеваючи.

Конечно, не один день ходишь с тряпкой, шваброй, пылесосом и поешь при этом, а несколько дней заканчивающегося отпуска, носишься по три раза на дню вниз, к почтовым блокам, как вдруг вкрадчиво щелкает дверной замочек, появляется беглое дитя, Алена, с порога бросающееся к холодильнику поживиться хоть чем-нибудь, ты смотришь на нее, исхудавшую на турбазе и обалдевшую от неумолчных гитар, взыскующим взглядом ищешь в ее глазах порочный блик счастья, но глаза девочки темны от безысходной грусти, и ты можешь оставаться спокойной за нее до следующего лета или хотя бы до весны: ах, все нормально, и как хорошо, что у Алены безответная влюбленность!

В полночь пьешь с нею чай, аппетит у Алены дай бог какой, и вот кормишь и поишь девочку с заплаканными глазами, надеясь, что она поправится, располнеет в одночасье, касаешься ее коричневых рук, выпирающих ключиц, щечек с нежнейшей кожей, привлекаешь жующую девочку к себе, сострадаешь и говоришь вполголоса о том, как бесконечны у жизни возможности для счастья, заглядывая при этом в продолговатые агатовые глаза дочери и опасаясь, как бы не разорвалось сердце у нее от первого глубокого переживания.

В лаборатории, где возгласами изумления встречаю бледные красавицы, кладешь каждой на стол мелкие буроватые камешки неотшлифованного, собранного в морской, тающей на песке пене янтаря и делишься яркими впечатлениями, во время обеда миришься с запахами щей в лаборатории, живописуешь, как незаметно, в одно лето, превратилась дочь из угловатой девчушки в женственную незнакомку.

Каждый день сотрудницы все более восхищены твоим внешним видом, твоим чудным загаром, а ведь сотрудницам не известно, что прилетела ты из Юрмалы не очень загорелая, а здесь, в Москве, всякий раз после работы: вместе с Аленой едешь на травянистый берег Москвы-реки, в самый конец Серебряного Бора, — и оттого лицо и руки стали терракотового цвета. Да, волшебная смесь балтийского солнца, московского солнца, купания в море, а теперь в реке, воздух взморья и почти дачный воздух на голубой границе, где по одну сторону Москва, а по другую — деревенька Троице-Лыково на том холме, к которому допоздна, словно по расписанию движения московского транспорта, причаливает теплоход, заменяющий паром.

А из Крыма приходят чуть ли не ежедневно лаковые открытки от Вячеслава, на каждой море, кипарисы, ясное небо, ротонды, гроты, дивные санатории, напоминающие старинные дворцы, и тебе мерещится, что муженек упорно, точно заметая следы, меняет города, загорает то в Евпатории, то в Алуште, то в Судаке, от женщин нет отбоя, он уже разъезжает по всему Южному Крыму, покоряя сердца залетных провинциалок. Почему-то вспоминаешь, как он упорно твердил на балтийском пляже о жизни в свое удовольствие, твердил это известное «пора, пора», и ночами верится в его измены, запланированные им еще на Балтике. Открытки, поскрипывающие под пальцами, помеченные одним и тем же ялтинским адресом и штемпелями ялтинского почтамта, необыкновенно подозрительны: он ночует, вероятно, то там, то сям, а потом несется на такси до Ялты, до этого средоточия беспечной и разгульной жизни, заодно заглядывая по тому адресу, куда авиапочта доставляет ему ответные послания из Москвы. А что, если уподобиться ему и сделать шпионскую вылазку, проведать московского короля в Ялте? Деньги и расстояния в наше время ничего не значат, и было бы упорство — в один день разведаешь, что Вячеслав и в самом деле не жил по тому адресу, которым он помечал свои южные открытки.

Уже в экспрессе, взявшем курс на Симферополь, уже в пути, где-то за Курском, высчитываешь, что день отъезда твоего милого голубчика из Симферополя должен совпасть с датой твоего обратного билета. Да, ведь все рассчитано еще в Москве, но такое удовольствие еще раз, в пути на юг, в пятницу вечером, знать, что уже в воскресенье выедете из Симферополя вместе или, допустим, разными поездами, с интервалом в каких-нибудь два часа. «Что такое? — думается тебе приятно и тревожно. — Что происходит? В Москве живем так, что даже пошлое подозрение показалось бы каждому из нас кощунственным. Или оттого, что я впервые отдыхала без него? Или слишком рада была отдохнуть в одиночестве? Или я первая обронила это известное «пора, пора»? Или с жиру бесимся? Ну, мужчинам не грозит никакой рубеж, а для женщины сорокалетие опасно увяданием: морщинки, сединки… Мужчинам этого не понять!»

И вот Ялта, где никогда не болит голова, вот шествие прокопченных солнцем Таврии бездельников, вот обитель, где день-деньской будешь ждать и не дождешься муженька, прикинувшегося здесь холостяком.

Но все не так, все оказывается иным, картина не то чтобы разочаровывающая, а пугающая: Вячеслав валяется на чужом засаленном диване, выглядит не то больным, не то пьяным, не то просто исхудавшим.

Он почти в испуге, бормочет нелепые слова о том, что не успел выбриться, идет в ванную и запирается там, а ты окидываешь взглядом каморку с линялыми обоями, видишь развешанные на плечиках, ни разу не надеванные, выстиранные в Москве его сорочки да безрукавки и начинаешь догадываться о странном образе жизни Вячеслава здесь, в Ялте, где все зовет к веселью, отдыху, пирам.

— Он простудился? — шепотом спрашиваешь у хозяйки, древней женщины, такой морщинистой и древней, что трудно уже определить, то ли восемьдесят ей, то ли больше.

— У него какое-то потрясение, — чистым, звучным голосом отвечает хозяйка квартиры. — Он все лежит, лежит. И не спит, и не читает, а так просто. Сбегает на почту, купит открыток и опять лежит. Думаю, потрясение у него!