— Кой чёрт метафора! Я умираю от жажды.
— Уверяю вас, мы сделаем всё возможное, чтобы этого не случилось.
Собрав остатки сил, я побрёл по сужающейся спирали прохода между машин. Некоторые из них оживали при моём приближении, освещались тёплым янтарём ламп, начинали стрекотать самописцами, другие — большая часть — оставались темны.
— Вы обещали всё объяснить, когда я доберусь до станции. Самое время начать.
— Я уже говорил вам, что объяснить будет непросто.
— Попытайтесь. Что такое эта станция?
— Это коммутатор. Наша полевая лаборатория, если угодно, один из самых удалённых узлов сети. Практически фронтир. К сожалению, наши ресурсы весьма ограничены, операторов не хватает, так что большая часть сети работает в автономном режиме. Вы знаете, все эти проблемы с финансированием…
Бормотание Кесселя было сметено рёвом иерихонской трубы под сводами купола:
— Ресурс текущего погружения исчерпан, целостность структуры… шесть процентов, соединение нестабильно. Всему персоналу немедленно приступить к эвакуации.
Когда сообщение закончилось, я перестал зажимать уши. Вибрация, исходящая из-под пола, стала сильнее.
— Что произойдёт, когда отсчёт дойдёт до нуля? — закричал я в потолок громче, чем это было необходимо. В ушах ещё звенело.
— Этот участок будет для нас потерян, а вы останетесь в вегетативном состоянии. Или навсегда застрянете там, это зависит от точки зрения. Поспешите же!
— Это можно как-то остановить? — я пролез под одним из пультов, чтобы сократить путь, но оказался в тупике и, чертыхаясь, полез обратно.
— Увы, нет. Мы используем что-то вроде… погружаемого бакена, чтобы закрепиться на вашей стороне. Последний эксперимент сорвался: структура мнемограммы на нём оказалась повреждена вашим, мой друг, вторжением. Совершенно невольным, я понимаю это, не беспокойтесь.
К вибрации добавились мерные удары, как если бы в подвале заработала сваебойная машина, пока ещё в четверть силы. Мне становилось хуже, мысли с огромным трудом ворочались в голове.
— Это место, эта пустыня… Она хотя бы на Земле?
— Зрите прямо в корень, Виктор Степанович! Ответ будет — да. И нет.
— Можно просто Виктор.
— Как угодно. Видите ли, Виктор, здесь мы ступаем на зыбкую почву, что издавна являлась вотчиной философов. Думаю, вы и сами уже многое поняли. Наблюдаемое вами пространство, несомненно, объективно существует, но в то же время имеет психогенную природу. Возможно, вы увидите в этом парадокс, но его на самом деле нет. Танатонавтика — молодая дисциплина, отчасти засекреченная ввиду ряда не решённых этических вопросов. Знали бы вы, как нам трудно находить доброволь…
— Ресурс текущего погружения исчерпан, целостность структуры… четыре процента.
— Верно, не будем забывать о том, что действительно важно. Вы как будто…
— Да. Почти дошёл.
Я стоял у самого подножия «маяка». От силы подземных ударов раскачивались кабеля, свисавшие с ферм над моей головой. Проникавший снаружи солнечный свет изменился: там, над вечной пустыней, как будто впервые в истории начинался закат. Вверх вела узкая железная лестница, и я сделал первый шаг.
— Я лежу в коме и вижу сон? Так?
— Э-э… Виктор, это крайнее упрощение. И я не уверен, что сейчас подходящий момент для этого разговора.
— Отчего же, я тут совсем не занят.
— Что ж. Вы сами знаете ответ.
— Где я на самом деле?
— В институте геронтологии. Мы не сразу заметили проблему, но потом вам каким-то образом удалось выйти на связь, да ещё и натворить дел. Вас нашли без сознания и доставили сюда. Даже присвоили кодовое имя на время операции: «Орфей», — он неприятно хихикнул, но смешок утонул в трансформаторном гуле и ударах сваебойного метронома. — Можете гордиться, вы первый гражданский, прикоснувшийся к Запредельному. Я вам даже немного завидую.
— Не понимаю… Я плохо помню, что случилось. Чёрт!