Вот он сидел передо мной, несчастный, брошенный всеми посреди огромной лаборатории… Он был повинен во всех страданиях, что они причиняли мне и другим людям. Мог бы с легкостью задушить его одной рукой… Смотря на него с редкостным презрением и ненавистью, резко взял его за высохший подбородок и повернул его голову к себе, чтобы можно было заглянуть в эти стеклянные глаза. Некоторое время просто молча всматривался в его исхудавшее старческое лицо. Почему-то на ум сразу пришли престарелые нацистские преступники, которые каким-то одному дьяволу известным образом умудрялись всю жизнь скрываться от преследования и которые доходили до суда только в таком возрасте. Да, все они теперь тоже были «тенью своего прошлого», но есть вещи, преступления, у которых нет срока давности.
— Сколько человек вы загубили? — выдавил из себя.
— Всю жизнь занимался любимым делом, — равнодушным механическим голосом отозвался старик.
— Как Йозеф Менгеле, коллега, — кивнул, продолжая смотреть на него, — он тоже занимался любимым делом. А потом прожил долгую и счастливую жизнь, умерев на старости лет быстрой и безболезненной смертью, купаясь в океане и захлебнувшись в результате инсульта.
— Я ни о чем не жалею, — повторил тот, и отпустил его.
Внутри меня разгорелось стойкое побуждение избить его, как пациенты избивали персонал в лаборатории. Но не мог представить себе ситуацию, в которой я, относительно молодой и крепкий мужчина, поднял бы руку на еле живого старика. Даже такого. Даже при таких обстоятельствах.
— Многие без всяких угрызений совести убили бы вас сейчас. Исполнили бы ваше последнее желание. Но не собираюсь марать о вас руки. Может быть, кто-то найдет вас здесь и проявит к вам снисхождение, которое вы сами не проявляли ни к кому, — развернулся и быстро зашагал прочь, бросив ему напоследок с крайней степенью отвращения, — подонок!
По дороге, кроме доведенного до истерики пациента и этого старого выродка, мне не встретилась ни одна живая душа, но эта безмолвность и пустота казались еще страшнее того, что творилось до этого. Заглядывал в пустые кабинеты, но внутри не было никого. Только брошенные документы, пробирки и медицинские инструменты.
В одной комнате к моему дикому ужасу опять обнаружил растерзанное в клочья тело какого-то человека. В глазах мутнело от такого зрелища. Здесь уже не было пациентов, и даже предположить не мог, кто совершил это… Стараясь больше не думать над этим, чувствуя, как гремит в висках кровь, на ватных ногах поплелся дальше. Но чем дольше шел, тем больше крови и разорванных человеческих останков мне попадалось… Вскоре их стало так много, что мне приходилось уже, в прямом смысле, выбирать, куда ставить ноги, чтобы не наступать на них. Это было… худшее, что видел… Когда мои нервы сдали, просто в ужасе закричал и бросился бежать, не разбирая, куда и зачем — мне просто хотелось поскорее сбежать от этого, не видеть этих оторванных голов, рук, ног, вывернутых наизнанку тел… В голове гремело одно: «Кто?.. Как!..» Не представлял, какой силой надо было обладать, чтобы так разорвать человека. Уже вообще ничего не представлял…
Наконец, сбежав подальше от жуткой картины, добрался до просто огромных створчатых дверей, которые медленно разъехались в стороны передо мной. Тяжело дыша, выбежал вперед и остановился, будучи не в силах оторвать взгляд от того, что предстало передо мной. Сразу понял, куда попал. Это был сам терминал морфогенетического двигателя…
Мне уже доводилось видеть эту жуткую машину раньше, но тогда у меня не было возможности рассмотреть ее полностью: одно только пребывание в этом месте вкупе со страхом перед тем, что меня самого могут отправить на эту пытку, затмевало мой разум и способность оценивать что-либо трезво. Теперь стоял перед ней один, без конвоя, и только сейчас ужас понимания происходящего обрушился на меня со всей разрушительной силой. Пройдя мимо всевозможного оборудования на диспетчерском посту,, уже не контролируя частоту своего дыхания, спустился к самому морфогенетическому двигателю. Мне захотелось упасть на колени и закричать.
Передо мной был установлен огромный шар, состоящий из множества соединенных между собой микропроцессоров, к которому отовсюду тянулись толстые кабели и трубки. Под ним были натянуты большие экраны, на которые транслировались образы, ставшие моим проклятьем за то время, что был одним из подопытных. Но самое ужасное поджидало чуть в стороне. Перевел взгляд на капсулы, внутрь которых эти мерзавцы засовывали живых людей, одна из них была заполнена чем-то ярко-красным, похоже, кровью, остальные были пусты на данный момент, все, кроме одной…
Еле справляясь с дрожью, заставил себя подобраться поближе, не отрывая одичавший взгляд от чудовищного зрелища. Внутри капсулы был закреплен изувеченный человек, тело которого было истыкано толстыми трубками, гнавшими кровь из него внутрь огромного шара, что и представлял собой дьявольский морфогенетический двигатель. По другим трубкам уже прошедшая через машину кровь возвращалась обратно в его сосуды. Этот человек был бледным, как мертвец, на его лице, испещренном морщинами, застыла недвижимая маска глубокого страдания, кое-где на теле, в местах, куда были введены трубки, проступили скрюченные вены. Жесткие крепления удерживали его в неподвижном состоянии, заставляя, не отрываясь, пялиться на жуткие образы. Все системы его жизнедеятельности поддерживала бездушная техника, даже кислород ему подавался через толстую трубку, введенную в рот. Стараясь почти не дышать, медленно подошел к нему вплотную — мне казалось, что если задену что-то ненароком, нарушится какое-то хрупкое равновесие, и он погибнет.
Обойдя шар, замер перед лицом несчастного пациента, посмотрев прямо в его блеклые стеклянные глаза. Все это время, несмотря на все перенесенные и встреченные ужасы, держался, но тут мои нервы окончательно сдали.
Дотронувшись обеими ладонями до стекла, за которым в жидком растворе находился мученик, уже не смог сдержать накатившиеся на глаза слезы, взвыв от безысходности.