Когда вся семья Янг собиралась за ужином, то дом, в котором они проживали, казалось оживал. Комнаты заполнялись чудесными запахами приготовленной еды, а также ароматизированных свеч, которые так любила Оливия. Дочурки помогали маме накрывать на стол, а непослушные мальчуганы беззаботно носились по всему дому, пока их не окрикнет отец, вальяжно раскинувшийся на кресле. После тяжелого дня мистер Барни по привычке усаживался куда-нибудь на предмет мягкой мебели, доставал газетку и умиротворенно почитывал свежие новости с пестрящими заголовками, окутанный детским гомоном и шумом от задорных игр.
— Матушка! Матушка! — Ноа со всего маху влетел на кухню, где испуганная от таких криков женщина пекла пирог с ежевикой.
— Господи, Ноа, что случилось? Чего кричишь? — схватившись за сердце женщина попыталась скрыть волну паники, но это плохо получилось.
Мари, так звали хозяйку очага, была добрейшим человеком, который отдавал всего себя мужу и детям, видя в них смысл своего существования. Постоянно в хлопотах и вечно занята семьей — такую ее видели соседи, от чего время от времени в женщину устремлялись косые, а нередко и жалостливые взгляды.
— Бедняжка… всю себя им… не жалея. — Охали одни.
— Это же надо было так себя угробить, женщину! Да ради кого? — причитали вторые.
— Жизнь, которой я боюсь… — молвили третьи, молодые и неопытные, науськанные старшим поколением, которое пропитано злобой, завистью, корыстью и всевозможными пороками.
— Быстрее, ма, там это!.. Быстрее! — из-за обилия эмоций, которые лились через край, парень едва ли не забыл как произносить слова.
Обескураженная женщина с полотенцем на плече поспешила за старшим ребенком, пытаясь понять — что же могло случиться такое, что сын оставил ненедавно родившегося ребенка одного. Но все догадки треснули и осыпались где-то внутри с громким звуком битого хрусталя. Малышка Оли стояла на своих маленьких ножках, вцепившись мертвой хваткой за край стола, и усердно старалась остаться в этом же положении. Для нее это было в новинку, видеть мир чуть выше, наконец-то встать с четверенек и почувствовать напряжение в хрупких ножках.
Истинные слезы счастья засверкали в карих глазах женщины, а внутри разлилось, словно пролитый горячий чай, тепло, накрывающее собой все те осколки ужаса, сметая их восвояси.
Ноа осторожно обошел кофейный столик, сделанный из ольхи в красно-бурых оттенках, немного пригнулся, чтобы не нависать над сестренкой, а после аккуратно присел рядом с ней. Если бы можно записать этот момент в голове, то они бы так и сделали, ведь не успеваешь и обернуться, как дети вырастают и такие моменты забываются, стираются из памяти, к сожалению, безвозвратно.
— Ты такая умничка, дочка! — прошептала восторженная и тронутая Мари, прижав к трясущимся губам кулак, и все никак не могла успокоиться и перестать плакать. Соленые капельки стекали сами по себе, словно обязаны.
Когда Оливии исполнилось пять, то атмосфера их дома словно изменилась. Первым на себе ощутил Ноа. Его выезды на соревнования становились редкими событиями, пока в одночасье не исчезли вовсе, а все из-за злосчастного ослабления организма. Пустяковое дело, подумает кто-то, пропить таблетки, прокапаться и будешь, как новый. Семья Янг тоже так думала, впрочем, врачи тоже. Но последние лишь разводили руками в очередной раз, когда приходили результаты анализов. Парень, можно сказать, переехал жить в больницу, так как болезнь никак не хотела отступать, притягивая все новые и новые виды мутации вирусов. Он страшно исхудал, под когда-то жизнерадостными глазами засели мешки и темные круги, словно клеймо. Улыбаться мальчик перестал когда в девятый раз сдавал одни и те же анализы, проходил те же курсы лечения, глотал горсть таблеток на завтрак, обед и ужин, но толку от этого все равно не было никакого — в лаборатории находили новые болячки, которые постепенно разрушали не только его тело, но и жизнь в целом.
Его лечащий врач — Джастин Мур, стал для него третьим родителем, ведь ту любовь, заботу и тепло, которого Ноа лишился, он вновь мог получать, но уже от другого человека.
— Здравствуй, парень. Как ты себя чувствуешь? — аккуратно присаживаясь на край больничной койки, поинтересовался доктор.