— Ваша честь, нет доказательств того, что это ребёнок моего подзащитного, и того, что он имел связь с той девушкой будучи женатым человеком, — пытается «обелить» своего подзащитного Паоло.
— Это мой ребёнок! — брызжа слюной, рычит бывший ублюдок.
И мне кажется, или судья и правда закатила глаза?
— Мы примем к сведению все ваши слова. Истец, это всё?
Я киваю, чувствуя небольшое облегчение, и сажусь. Рузиля Асхатовна вновь поднимается на ноги.
— Ваша честь, ещё прошу принять к сведению, что моя подзащитная не ведёт разгульный и аморальный образ жизни. Прошу принять характеристику, составленную в ходе опроса близких и коллег Танзили.
После утвердительного кивка судьи, она относит очередной документ на рассмотрение.
— Хорошо, — кивает женщина в очках и переводил взгляд на Разумовского. — Слово даётся ответчику.
Козлина поднимается спокойно, но вот его гневно раздувающиеся ноздри красноречиво говорят о том, что сейчас польётся очередное…
— Моя бывшая жена просто потаскуха и грёбанная шлюха! Она только и делала, что высасывала из меня деньги! Я был примерным мужем для той, кто после родов превратилась в серую моль! Слышишь?! У меня просто не вставал на тебя!
— Прошу соблюдать нормы приличия в зале суда! — пытается судья осадить разбушевавшегося Разумовского, орущего уже в мою сторону.
— Что ты можешь дать ей?! Чему можешь научить?! Быть такой же шлюхой?! Я не собираюсь отдавать тебе свою дочь! С какой стати? Я обеспечивал вас все эти годы!..
Он выплёвывает что-то ещё, но в ушах у меня звенит лишь оглушительная ярость. Тело сковывает внезапный липкий страх. Бьётся мысль, что он заберёт у меня её! Что суд тоже посчитает меня плохой матерью! Что его деньги решат и, увы, не в мою сторону!
Я так смертельно боюсь иного исхода, из-за чего не до конца понимая, что собираюсь сделать, чем всё это обернётся, резко встаю и выкрикиваю, повернувшись к нему:
— Да потому, что это не твоя дочь! — тут же прикрываю рот ладонями, от того, как разрезало это заявление воздух, распороло звуки в зале, полоснуло по моей груди… мгновенно затопило осознанием того, что я сделала.
Откуда-то со стороны слышу громкое «Ох!».
Очередные вопли бывшего мужа:
— Что?! Как не моя?! Что ты мелишь?!
Возглас Ани:
— Таня!
Я падаю на стул, онемев всем телом. Вне пространства слушаю свой оглушительный пульс, сглатываю и сглатываю вязкую, горькую слюну. Не могу пошевелиться. Не так всё должно было быть. Не так я должна была об этом рассказать. Не здесь… Не так…
Ни одна живая душа не знала этого. Ни мама, пока была жива. Ни Аня…
Ни Гриша…
Похоже, одна Рузиля Асхатовна не теряется и, встав, сразу выпаливает:
— Ваша честь, прошу перенести суд до выяснения результатов экспертизы ДНК!
— Если это так, то это многое меняет в деле. Истец, вы знаете, кто отец ребёнка? — спокойный вопрос судьи застывает в помещении грозовой тучей.
В зале тишина. Но я знаю, что Гриша сейчас сидит застывшим, и даже будто слышу, как больно и быстро колотится его сердце.
— Да… — зажмуриваюсь и выдыхаю: — Котов… Григорий Александрович.
Глава 24
Этот факт я хотела использовать только в крайнем случае. Ещё при разводе, что мне стоило объявить на суде, что Мия только моя дочь. Моя и только моя! Что Разумовский тут не при чём. Как бы он отреагировал? Превратил бы меня в жалкое подобие дееспособного человека? А Мия? Ведь тогда она бы с большей вероятностью стала для него чужим ребёнком — символом того, что его одурачили. И даже это стало не главной причиной, по которой я не пошла на такой шаг. Тогда я осталась совершенно одна. Без жилья, денег. Лишила бы Мию её привычной жизни, а что дальше? Мне нужна была уверенность в том, что я смогу быть для неё той мамой, какой она меня знала.