Я поднялся и уже собирался натянуть штаны, как вдруг заметил, что спал прямо так, в одежде. Усмехнувшись, я протяжно зевнул и проследовал на кухню.
Там меня встретила невероятная, немыслимая, чудесная, ужасающая, ошеломляющая, изумительная картина...
Таня висела над плитой и пристально смотрела на то, как масло на разогретой сковородке фейерверками разбивается о плотную стеклянную крышку. Лицо у девушки было предельно сосредоточенным. Я было открыл рот, намереваясь прокомментировать происходящее, но Таня на меня зашипела.
Тогда я молча присел за стол и стал наблюдать. Наконец девушка осторожно, как будто оперируя атомным реактором, выключила плиту, приподняла крышку, выпуская облачко ароматного пара, и переложила яичницу на тарелку.
— Готово! — сказала Таня и засияла улыбкой.
Я похлопал в ладоши.
...
— Ты долго не просыпался, вот я и решила сама приготовить себе завтрак, — заявила Таня, сложила руки на груди и гордо приподняла голову.
— Молодец.
Правда.
— А долго — это сколько? Который час? — спросил я и сразу посмотрел на часы на плите.
09:12
Да, поздновато. Ничего не поделаешь.
— Мне приснился дурной сон, — сказал я, включая чайник.
— А мне ничего не приснилось. У меня всю ночь болел живот, — с кислым лицом заявила Таня.
— Может потому что не нужно было наедаться сладким?..
— Хе-хе... — она сложила руки за спиной и смущённо отвернулась.
Мы приступили к завтраку. Яичница получилась немного кривенькой, пережаренной, то и дело на зубах хрустела скорлупка, но для первого раза более чем. Если бы готовила Аня, я бы не удивился, найдись в ней целый петух.
Живой.
Таня, несмотря на заявленные колики, разделалась с едой довольной быстро, после чего неуверенно отвернулась. Хочет поговорить? Ну ладно. Не желая мучать ребёнка, я спешно добил собственную порцию и убрал тарелку в сторону.
— Так... — сразу заговорила Таня, поглядывая в потолок и тыкая подушечками указательных пальцев друг о друга. — Ты на меня не сердишься?..
— Нет.
— Хм... — она разочарованно повесила голову.
— А ты хотела, чтобы я сердился?
— Немного, — сказала девушка с горькой улыбкой. — В смысле, на чужих людей обычно не сердятся, потому что, ну знаешь, «какая разница, что они там делают», сердятся только на родных и, эм, любимых если она творят глупые вещи, или если разлад в отношениях, но тогда ссоры как бы подтверждают, что отношения, собственно, есть. Ведь без ссоры они невозможны! Ясно?..
— ...Это что-то на женском.
— Хе-хе.
Я цокнул языком.
— Ладно. Значит ты хочешь, чтобы я на тебя сердился? Каким образом?
— Ну... — она протянула. — Можешь заявить, что больше не будешь со мной разговаривать. Но тогда я буду плакать в подушку. Или пригрозить, что расскажешь маме, что я сделала двадцать шестого июня три года назад, но тогда мне станет настолько неловко, что я больше никогда не пойду в школу... Или можешь поставить меня в угол... Но делай это, пожалуйста, только если сам тоже будешь в комнате, а не то мне будет одиноко...