Военная подготовка Октября: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Оружия далеко не хватало по числу желающих, потому что прилив его был случайным. В первые дни февраля некоторое количество оружия — винтовок, револьверов и даже пулеметов — досталась рабочим при разоружении городовых, жандармов, стражников и т. д., а также от солдат, которые братались с рабочими, из полицейских участков, из некоторых складов, охрана которых разбежалась, и т. д. Чтобы запастись оружием, рабочие записывались в общегородскую милицию, покупали оружие вскладчину в магазинах, у дезертиров с фронта. Но правительство при поддержке соглашательских советов быстро прекратило такое растаскивание оружия рабочими и даже воспретило частным магазинам торговлю всяким оружием, напоминающим боевое. Даже то оружие, которое уже оказалось в руках рабочих, и то было под постоянной угрозой «изъятия». «Разоружить рабочих» — это было лозунгом дня не только для буржуазии, но и для соглашателей. Министр социалист Церетели несколько раз заявлял, что «нельзя оставлять в руках рабочих те слишком большие технические средства, винтовки и пулеметы, которыми они обладают». Для облегчения разоружения пытались натравливать даже фронт на рабочих, внушая солдатам, что рабочие забрали оружие для того, чтобы охранять свое бездельничанье. Помощник военного министра генерал. Маниковский на съезде делегатов фронта, когда ему заявляли, что на позициях не хватает винтовок и пулеметов, прямо говорил:

— Мы знаем, что у вас нехватка… Но посмотрите, сколько винтовок и патронов растащено рабочими и здесь и в других городах. Для чего им оружие? Отберите его у них, и фронт не будет испытывать нужды.

Подобная провокация не пользовалась успехом, потому что делегаты с фронта отправлялись на фабрики и заводы и здесь сами убеждались, что рабочие не бездельники, что производство всего нужного фронту идет полным ходом. Но после июльских событий, буржуазия и соглашатели добились-таки того, что рабочие принуждены были сдать оружие. Сдали, конечно, не всё, а незначительную часть, а остальное попрятали, но так оружия и вообще было мало, то положение с ним стало и вовсе плохим. Например, на Нарвский район приходилось всего 250 винтовок, а на Выборгский — 4 000, в то время как желающих записаться в Красную гвардию в этих районах было больше 50 000.

После корниловского мятежа, когда перепуганные соглашатели, в предчувствии кровавых ужасов генеральской диктатуры, бросились за помощью к большевикам, дело несколько изменилось. По ордеру председателя Центрального исполнительного комитета для Красной гвардии Питера было сразу получено около 2 000 винтовок с Сестрорецкого завода, с которым в то же время установилась прочная связь. Благодаря этой связи, время от времени винтовки оттуда в Красную гвардию поступали и без ордеров. Но миновала корниловская опасность, и снова приток оружия прекратился, и снова вооружению рабочих стали ставиться всевозможные препоны. Так продолжалось до самого почти Октября. Такое положение до последней степени мешало военному обучению красногвардейцев.

Самое обучение владению оружием велось долгое время втайне, особенно после июльских дней, потому что тот из рабочих, кого заставали с винтовкой в руках, без особых допросов прямо направлялся в тюрьму. Красногвардейцы обучались у себя в каморках, несколько человек по одной винтовке, на фабричных дворах за ящиками, за поленницами, уходили с разобранными винтовками далеко за город и т. д. Только после, корниловского мятежа, который вывел и большевиков и Красную гвардию из подполья, явилась возможность обучаться открыто, а потому военное обучение сразу же началось на 79 питерских фабриках и заводах. Но тут делю стало за обучающими.

Командиры Красной гвардии иногда выбирались самими красногвардейцами. Обычно это и были сами организаторы дружин, около которых группировались добровольцы. Но чаще всего такого организатора по формированию Красной гвардии выделял фабрично-заводской комитет, причем этот же организатор являлся и командиром части. В большинстве случаев он понятия не имел о военном деле. Он мог поднять боевой пыл своей части, мог увлечь ее за собой, но часто даже не знал, как правильно зарядить винтовку. Делу помогали солдаты питерского гарнизона и делегаты с фронта, которые мало-помалу установили связь с рабочими несмотря на буржуазную провокацию. Но, во-первых, солдат, а тем более унтер-офицеров, не говоря уж об офицерах, примкнувших и большевикам, было до корниловского выступления очень мало, и они совершенно незаметно распылились по крупным заводам. А вовторых, сами обучающие не знали особенностей своих обучаемых, которых, конечно, не приходилось ставить на одну доску с рекрутом-первогодком старой армии. Нужны были какие-то особые приемы обучения, в зависимости от тех целей, для которых сформировалась Красная гвардия, не имеющие ничего общего с той военной дрессировкой в царской казарме, которую прошли сами обучающие и какую только и могли передать красногвардейцам солдаты старой армии. Поэтому все обучение ограничивалось простейшими ружейными приемами, рассыпанием в цепь, перебежкам. Дальше этого не шли и познания самих обучающих, а одна из важнейших основ военного обучения, стрельба, совсем не проходилась, потому что нельзя было обучаться стрельбе тайком: негде было да и сроки обучения были поневоле очень короткими. Немудрено поэтому, что военную подготовку красногвардейцев так и не удалось наладить как следует. Да и у самих красногвардейцев благодаря такому обучению установился взгляд, что в бою самое главное — смелость, а не умение и не сноровка. Смелости же, самоотверженности, готовности пожертвовать своей жизнью было сколько-угодно, и в этом была главная сила Красной гвардии в бою, так удивлявшая и пугавшая ее врагов, опытных войск, какими были казаки и офицерские части на Украине и на Кубани.

Это пренебрежение к военной науке приносило немало вреда. Опытный враг в дли тельном бою всегда мог перехитрить красногвардейцев, всегда бросавшихся напролом, заманить их в ловушку. Во время борьбы с польскими легионами [15] в 1918 году один красногвардейский отряд, получив приказание совершить обход и напасть на поляков с тыла, решил, что «хитрости тут ни к чему», и двинулся в атаку прямо в лоб. Конечно, отряд понес огромные потери, а врага даже и не видал. К счастью, таких случаев выпадало сравнительно немного. В первое время гражданской войны затяжных сражений вообще не было, так как все бои, благодаря особенностям борьбы того времени, решались налетом, одним мощным ударом прямо в лоб врагу. А в таком бою требующем единодушного героического порыва, Красную гвардию ни с какой другой военной силой сравнить было нельзя. Она творила чудеса, увлекая за собой даже разваливавшиеся части старой армии, которые утратили всякую боеспособность и сражались с большой неохотой.

VI съезд партии, состоявшийся между 25 июля и 3 августа и работавший на полулегальном положении, в своей резолюции по политическому моменту указал на необходимость «направить все силы на организацию и подготовку сил» к тому решительному моменту, когда потребуется «напряжение всех сил для взятия государственной власти в свои руки». На очередь становился вопрос о свержении власти буржуазии и временного правительства, потому что «мирное развитие революции и безболезненный переход власти к советам стали невозможными». Таким образом прямо был поставлен и прямо решен вопрос о вооруженном восстании, а потому и партия и ее Военная организация занялись собиранием сил и подготовкой восстания. Работа Военной организации, до сих пор направленная на овладение царской армией, обратилась и на Красную гвардию. Это выразилось в довольно успешных попытках решить командирско-инструкторский вопрос и в придании Красной гвардии общей организации, наиболее удобной для управления и руководства. Состав командиров Красной гвардии был пересмотрен и кроме того налажены были вскоре после корниловского мятежа «инструкторские курсы».

Срок прохождения этих курсов был десятидневный, так что, хотя лекции на них и читались с утра до позднего вечера, но основательных военных знаний на них получить было, разумеется, нельзя. Но зато эти курсы подготовили, и подготовили неплохо, сознательных солдат старой армии к тем новым условиям инструкторской работы в Красной гвардии, которые в корне отличались от такой работы в царской армии, в царской казарме. Они помогли будущим командирам и инструкторам понять природу и стремления тех бойцов, которыми им в дальнейшем пришлось руководить. Другими словами, они подготовили военно-политических вожаков восстания, которые теперь, ясно зная цель своей работы, должны были соответствующим образом повести свою работу, не налегая на ружейные приемы и шагистику.

Курсы эти пользовались большим успехом, так что Военная организация получила ряд требований пропустить через них курсантов из других городов, а также от армий и фронтов. Особенно большое количество желающих пройти курсы давали северные города и ближайшие к Питеру армии — V и XII. Курсы таким образом приобрели всероссийское значение, а товарищи, кончавшие их, распределялись по всей России, но главным образом в ближайшие к Питеру — центру будущего восстания — города. Все окончившие сохраняли теснейшую связь с Военной организацией, и благодаря им Военная организация имела возможность следить за ростом Красной гвардии во всей стране, за нарастанием боевого революционного подъема в массах и вести подготовку вооруженного восстания сразу же по всей стране. Это устраняло возможность повторения ошибок 1905 года и в особенности главной из них — разрозненности действий и отсутствия руководства.

Вместе с этим после VI съезда партии было установлено централизованное [16] руководство Красной гвардией. Районные комендатуры или штабы Красной гвардии, действовавшие до сих пор по формированию и обучению частей самостоятельно, выделили по одному представителю для Центральной комендатуры Красной гвардии, которая не была учреждением постоянным, а собиралась время от времени для решения основных вопросов Красной гвардии. Постоянным работающим ядром являлось «Бюро центральной комендатуры» в составе некоторых членов комендатуры. Оно и руководило повседневной деятельностью районных комендатур по формированию и обучению Красной гвардии. После корниловского мятежа это трудно выговариваемое название было заменено простым и понятным — «Главный штаб Красной гвардии». В состав этого первого, существовавшего открыто, социалистического штаба вошли товарищи Павлов, Трифонов В. К., Трифонов Е., Юренев И., Орлов, Потапов, Кокорев и Поплавский. Этот состав Главного штаба продержался до самого начала организации Рабоче-крестьянской Красной армии, в которую Красная гвардия вошла крепким, основным костяком.

«Армия не может и не должна быть нейтральной, — писал Владимир Ильич, незадолго до декабрьского восстания 1905 года в Москве. — Не втягивать армию в политику — это лозунг лицемерных слуг буржуазии и царизма, которые на деле всегда втягивают армию в реакционную политику».

Все усилия партии после 1905 года направлялись к тому, чтобы вывести эту армию из состояния нейтралитета [17] и сделать ее оружием восстания. Но в 1905 г. политическая работа в царской армии не пользовалась успехом, как уже сказано было, потому что крестьянство не было целиком затронуто революцией, а потому крестьянское сознание солдат старой армии также слабо затрагивалось революционными лозунгами того времени. Мировая война, оторвавшая от деревни десятки миллионов лучших работников, заставила и деревню почувствовать всю тяжесть ее. Это немедленно нашло свое отражение в армии, где находилась лучшая, наиболее сознательная и наиболее революционная часть деревни, и подготовило армию к принятию революционных лозунгов 1917 года.

Но темную, плохо разбиравшуюся в политических вопросах солдатскую массу, буржуазия, получившая власть, и сама и при помощи соглашателей, немедленно попыталась сделать своим инструментом, вопервых, для удержания власти в своих руках, а вовторых, для доведения «войны до победы». Для этого требовалось замутить солдатско-крестьянское сознание, отвлечь его от чисто революционных лозунгов и вообще оттереть армию от политики. В силу этого еще при образовании питерского совета рабочих депутатов, когда большевики внесли предложение о включении в него депутатов и от солдат, соглашатели, эти «лицемерные слуги буржуазии», немедленно подняли шум. Они заявляли, что армия должна быть, вопервых, вне политики, а во-вторых, что солдатам нет места в таком чисто классовом учреждении, как совет рабочих депутатов, потому что сама армия — деклассированная масса, т. е. собрание людей, которые в настоящем своем положении не связаны ни с каким классом. Однако это не прошло: оттереть армию от политики не удалось. Армия была выведена из состояния нейтралитета, привлечена к политической жизни страны, и теперь для партии, стремившейся широко использовать опыт 1905 года, оставалось оторвать армию от буржуазии и превратить ее в орудие революционное, т. е. слить воедино крестьянско-солдатский поток с пролетарским и пустить этот единый поток по революционному руслу. Эта задача была сильно облегчена тем состоянием, в котором находилась царская армия ко времени Февральской революции.

Старая армия по сути дела еще задолго до февральского переворота утратила свою прочность хорошего инструмента в руках своего командования и власти. К 1917 году она утратила значительную часть своей боеспособности и явно разваливалась, причем первые признаки этого развала наметились уже с конца 1914 года, т. е. почти с начала войны. Выражался этот развал прежде всего в грабежах неприятельского и своего населения, в мародерстве [18], в массовой сдаче в плен целыми батальонами, в то время как можно было или драться, или легко отступить. Число пленных к 1917 году поднялось до огромной цифры в 3 ¹/₂ миллионов, и уже это одно говорило о сильной утрате желания воевать. Наряду с этим процветали «самострелы» [19], отлынивание по всяким причинам от боя [20], огромное количество окапывающихся в тылах, скверное несение сторожевой и прочей службы, массовое дезертирство, своеобразное «фронтовое бродяжничество» [21] и т. д. Со всеми этими явлениями военное командование боролось со всей жестокостью тех времен. Но это делу не помогало, и грозные явления развала росли с каждым годом, а потом с каждым месяцем, с каждой неделей. Если в 1915 году можно было наблюдать только уклонение солдат под всякими предлогами от боя, от фронтовой службы, то в 1917 году уже немало было случаев невыполнения и боевых приказов и отказов итти в атаку [22].

Но явно разваливаясь, царская армия сама по себе только повторяла и подчеркивала развал всего самодержавного строя. Что представлял собою этот строй?

Дворянско-помещичья Государственная дума, не имевшая никаких прав и покорно выполнявшая самодержавно-правительственную волю. Ни перед кем не ответственные министры, назначаемые не по уму, не по государственной опытности, а потому, насколько им удалось понравиться придворной шайке с Распутиным во главе. Огромная армия чиновников, оторванная от населения, не донимавшая и не желавшая знать живых потребностей страны и занимавшаяся вместе со своими министрами взяточничеством, казнокрадством, хищениями. Полный произвол власти и управления страной при помощи полицейско-жандармского гнета. Живущий в большинстве на правительственные подачки огромный дворянско-помещичий класс и на-ряду с этим полное бесправие и обнищание рабочего класса и крестьянства. Таковы были общие черты самодержавного строя, возглавляемого шайкой Романовых, этих, по словам т. Ленина, «погромщиков, заливших Россию кровью евреев, рабочих и революционеров, — этих помещиков, владеющих миллионами десятин земли и идущих на все преступления ради сохранения этой своей и своего класса священной собственности».

К тому, чтобы сохранить и по возможности преувеличить эту личную «священную собственность» была направлена и деятельность господствующих классов страны, и министров, и чиновников. Ничего другого никто не желал, ничего знать не хотел, никто ни о чем кроме этого не думал, хотя международная обстановка втечение двух последних десятилетий явно шла к тому, что война могла начаться в любое время, по любому поводу. Благодаря этому, когда она действительно началась, в стране немедленно начала развиваться разруха всех видов — транспортная, продовольственная, промышленная, а армия после первых же трех месяцев войны оказалась без винтовок, без снарядов, без тяжелой артиллерии, без множества необходимых предметов, без которых не только нельзя победить, но и вообще вести войну. В то время как противник буквально давил своей техникой, поливал целым дождем свинца, засыпал целым градом снарядов, наша артиллерия была только зрительницей боев, а пехоте, по словам генерала Алексеева, «была предоставлена величайшая честь: встречать противника грудью». Благодаря таким «встречам грудью» в первые же месяцы войны лучший в боевом отношении кадровый солдатский и офицерский состав армии был выбит. Его сменили плохо и мало обученные пополнения и офицеры-прапорщики, наспех кончавшие ускоренные — по 3–4 месяца — офицерские курсы. Армия сразу потеряла половину своей боеспособности, и вооруженные силы Российской империи превратились в очень плохую милицию.

С командованием, особенно с высшим, дело обстояло тоже плохо. Русско-японская война, предшествовавшая мировой, многому научила всех других, но мало чему научила русских генералов. Достаточно сказать, что в разгаре войны, в 1915 году, командующие принуждены были в своих приказах разъяснять начальникам дивизий то, что теперь известно каждому красноармейцу. «При укреплении позиции, — писал, например, главнокомандующий юго-западным фронтом, генерал Иванов, — нужно 1) всегда начинать с расчистки впередилежащей местности для обстрела, 2) окопы тщательно применять к местности». «Нужно запомнить, — писал командующий II армией, — что 1) шрапнель назначается для поражения живых, открытых целей и 2) пушечная граната назначается для разрушения легких полевых построек».

Такие и подобные им приказы свидетельствуют, что высшие начальники явились на войну с сильным, умным и организованным противником не только не подготовившись к ней, но и перезабыв все старое. Да оно и немудрено, потому что при самодержавном строе, давившем всякие проблески живой мысли, и живое военное дело превратилось в канцелярщину, разменялось на мелочи и застыло на старых образцах. Чтобы дать в армию приток живой мысли главное французское командование, например, в самом начале Мировой войны уволило в отставку более 80 генералов, оказавшихся неспособными. А в русской армии обойти при назначении на должность «старшего чином» считалось преступлением. Поэтому на высоких должностях сидели старцы преклонных лет; удрученные всякими болезнями, часто вовсе непонимавшие новых условий войны, а люди способные, но молодые, оттирались на задний план. От этого происходили нелепые распоряжения, неразбериха в боевых операциях, потеря лучших частей, лучших бойцов и т. д. Это было настолько всем видно, что начальник штаба верховного главнокомандующего Янушкевич прямо писал военному министру: «Солдаты дерутся геройски, но генералы, это — одно горе. Для нас было бы лучше, если бы они были на немецкой стороне».

При таких обстоятельствах армия, состоявшая из наспех обученных ратников и старых запасных, плохо вооруженная, подавленная могучей техникой противника и его организованностью, скоро перестали верить в победу. Она изверилась скоро и в вождей и благодаря этому начала отлынивать и от фронта и от боевых действий всеми упомянутыми раньше способами. Это одна сторона дела, вызывавшая развал. Другая, и самая главная, в том, что армии чужды были цели войны и что классовые противоречия между рабочими и фабрикантами, между крестьянами и помещиками, перенесенные в армию, во время войны сильно обострились.

Мировая война была войной империалистической, захватнической, выгодной только кучке капиталистов всех стран, гибельной для рабочих и крестьян. Но грабительские цели войны буржуазией западных стран, буржуазией врагов и союзников царя были замазаны перед массами довольно искусно. Русская же буржуазия с ни на что неспособным правительством зашила их белыми нитками. Доказывалось, что война — священный подвиг, святое дело освобождения славянских братьев, объединения всех славянских народов, превращения магометанского Стамбула в православный Царьград и т. д. В соответствии с этим «святым и священным» фронт был завален образами, евангелиями, пущены были в ход рассказы о всевозможных видениях святых, архангелов, которые будто бы сами ополчились на немцев, о богородице, которая будто бы обещала русским генералам победу, и т. д. Все это могло действовать на темную мобилизованную крестьянскую массу очень недолго. Армия, принужденная, «грудью отбивать» неприятельские «9-дюймовые» и исполнять приказы один нелепей другого, быстро растеряла свое геройство, подбадриваемое жестокой дисциплиной, святыми и богородицей. А раз возбуждение прошло, массы стали доискиваться, докапываться до истинных причин войны, искать виновников. В окопах началось шептание, разговоры, начались вопросы, которые начальство строго обрывало или накладывало на любопытных соответствующие наказания. Однако неприятные для начальства разговоры продолжались и дошли до того, что целым рядом приказов по фронтам и армиям, на «господ офицеров» возлагались обязанности следить за разговорами «нижних чинов», по возможности не оставлять их без своего наблюдения и внимательно следить за солдатской корреспонденцией.

Таким образом на командиров-офицеров кроме прямых, боевых, возлагались еще и жандармские обязанности. Это еще более расширило ту щель, которая существовала между офицерским и солдатским составом царской армии — двумя частями, разобщенными классовой пропастью.

Солдатская масса царской армии, дитя темного, угнетенного крестьянства, с деревни приносила в казарму недоверие и боязнь всякого рода начальства, привитую урядниками, стражниками, становыми, земскими начальниками, помещиками, которые по сути дела тоже в деревне были начальством — «господами». В казарме эти боязнь и недоверие не рассеивались, потому что в офицере — командире солдату никак не приходилось видеть своего старшего, более опытного товарища, а только строгого, порой несправедливого или бесчеловечно-жестокого начальника, карающего за всякую мелочь, могущего сделать с подчиненным ему во всех отношениях «нижним чином» что угодно. Командир-офицер пользовался всеми решительно правами, он казался человеком совершенно другой породы, чем солдат, потому что ему было все дозволено, вплоть до распоряжения убогим солдатским пайком и солдатской жизнью, а солдату — ничего.

Это состояние полного порабощения для солдата-крестьянина не являлось новым. Но того помещика, станового, который давил крестьянина в деревне, скрываясь за стаей приказчиков или стражников, крестьянский рекрут в казарме видел прямо перед собой в золоте эполет, распоряжающимся всем солдатским достоянием, вплоть до жизни. Понятно поэтому, что недоверие, боязнь и злоба к помещику, становому, земскому начальнику переходила и на офицера. Но вымуштрованная до потери возможности самостоятельно рассуждать, оторванная от деревни, солдатская масса не могла еще уразуметь связи между помещиком, становым и прочими деревенскими врагами и поручиком, капитаном, полковником в казарме. Это понимание пришло потом, во время империалистической войны, когда солдат, потеряв веру в победу и в вождей и не понимавший целей войны, начал рассуждать и докапываться до истины, сдерживаемый пока остатками дисциплины, но тая на сердце злобу и огромное раздражение.

Эта злоба, выражавшаяся во время войны в убийствах исподтишка, во время боев наиболее свирепых, звероподобных начальников, вначале революции нашла себе выход, но не вдруг, а после некоторых праздничных революционных переживаний.

Февральская революция проходила на фронте, как праздник, среди музыки и ликований. Придушенная потребность в свободном слове, в свободной организации, выливалась в форме бесконечных митингов, в открытии деятельности войсковых комитетов, где солдаты могли рассуждать о своих нуждах совершенно свободно. Боевая работа фронта не нарушалась заметно: исправно несли сторожевку, ходили в разведки и т. д. Но все это была только видимость, торжественное предисловие к ожесточенной борьбе.

Буржуазия и царское правительство, без пути, без разуму мобилизовавшие до 20 миллионов крестьян и рабочих, волей-неволей организовали и вооружили огромные враждебные им массы. Эти массы были по-преимуществу крестьянскими. И не просто крестьянскими, а составлявшими наиболее революционную и деятельную часть деревни как по возрасту, так и по имущественному положению, потому что кулак, деревенский богатей, как и всякий буржуй имел множество способов «окопаться» в тылу. Война всколыхнула деревню до самого основания. Она оторвала от производительного труда лучших работников, обезлошадила деревню, вызвала страшную дороговизну фабрично-заводских товаров, необходимых крестьянину, произвела разорение огромного количества маломощных хозяйств. Поэтому посевная площадь стала сильно сокращаться, и голод и нужда начали заглядывать даже в зажиточные крестьянские семьи. Непрекращавшаяся с 1905 года борьба крестьян с помещиками благодаря этому обострилась и потребовала разрешения. И вот теперь, когда революция сулила разрешить все больные, для крестьянина вопросы, лучшая, а теперь и наиболее организованная и вооруженная часть деревни была оторвана от государственной жизни, войной, и как бы лишена права участвовать в разрешении всех больных вопросов. Поэтому понятно, что как только первые торжественные впечатления революции прошли и все совершившееся было усвоено, крестьянская масса в серых шинелях начала прямо ставить вопрос о том, когда и как эта война кончится. В ответ на это она услыхала: «война до победы», т. е. до бесконечности, как мог думать солдат, потому что в победу он не верил.

Таким образом радостное и торжественное событие как будто не только ничего не давало солдату, а, наоборот, ухудшало его положение. Все, начиная от агентов буржуазии и соглашателей до ротного командира, доказывали ему, что теперь он должен воевать и умирать с еще большим усердием, потому что, теперь он борется будто бы за свободу, которую враг, стоящий против него в траншеях, будто бы хочет и может отнять. Это произвело замешательство. Солдат, запутанный с первых дней революции, чутко стал прислушиваться к тому, что творится в тылу. Оттуда шли тоже сбивчивые вести. С одной, стороны шла усиленная работа по закреплению лозунга «война до победы», с другой — пролетариат почти во всех городах своими выступлениями выражал явный протест против войны и свое недовольство установившимися порядками. С одной стороны, солдат узнавал, что крестьяне делят помещичьи земли, и волновался, как бы не покончили с этим делом без него и не обделили его, а с другой — читал и слыхал о том, что министры-социалисты посылают против этих крестьян карательные отряды, защищающие помещиков. С одной стороны, призывали его к стойкости на фронте, а с другой — фронт перестал получать пополнения, приток которых прекратился с началом революции, так что части в окопах целиком тратились на охранение и не имели отдыха. Благодаря всему этому солдат волновался и ходил сам не свой. Он давно бы бросил фронт и отправился туда, куда тянули его крестьянские интересы, но сдерживали его, вопервых, остатки дисциплины, а вовторых, боязнь, что вдруг окажутся правыми те, кто говорит, что немец — злейший враг русской свободы, что он пройдет сквозь ослабевший фронт и вновь посадит на трон царя с его жандармами и становыми.

Запутанность и непонимание увеличивали злость. Вопервых, к тылу, к тем, кто там окопался и не идет ему на смену, вовторых, к офицерам и командирам, которые требовали прежнего повиновения, в то время как в деревне уж те, кого боялся солдат, свергнуты.

[15] До мировой войны Польша была разбита на три части, входившие в состав Австрии, Германии и России. Каждое из государств в войне пыталось использовать национальные чувства поляков для увеличения своих сил, а потому в каждой армии формировались польские части. После Февральской революции польские полки — «легионы» — были сведены в особый корпус, в котором сразу же началась усиленная агитация польской буржуазии за создание самостоятельной Польши. Во время корниловского мятежа легионеры заявили, что они держат нейтралитет во внутренних русских делах, но после Октябрьской революции они сразу же заняли враждебную по отношению к советской власти позицию.

[16] Централизация — способ управления, при котором все органы, учреждения на местах получают руководство из центра, из столицы и проводят на местах распоряжения центральной власти.

[17] Нейтралитет — невмешательство. Если в борьбе двух сторон, партий, государств третья сторона не вмешивается в эту борьбу, не поддерживая ни одну сторону, то она является нейтральной.

[18] Мародерство — обирание убитых и раненых. Занимались этим в империалистическую войну главным образом санитары.

[19] «Самострелы» — умышленное нанесение себе ранения или увечья для того, что бы в качестве больного или раненого отправиться в тыл.

[20] Самым употребительным способом для уклонения от боя было сопровождение с поля битвы раненых. В приказах по частям отмечалось, что одного раненого часто сопровождают не только санитары, но и еще несколько солдат. В 1905 г. для борьбы с этим явлением были при полках созданы даже особые комендатуры, на обязанности которых лежало отгонять от раненых излишних сопровождающих и ловить всех тех, кто так или иначе укрывается от боя.

[21] Солдаты часто целыми группами отставали от эшелонов, двигавшихся к фронту или с фронта на фронт, нарочно теряла свои документы, а потом якобы в поисках своих частей, месяцами бродили по тылам, от одного этапного коменданта до другого. Порой такие бродяги собирались в более или менее крупные партии и занимались грабежами населения, а то и своих войсковых обозов.

[22] За несколько недель до февральского переворота положение было настолько угрожающим, что генерал Крымов заявлял, например, председателю Государственной думы Родзянко следующее: «В армии, в ее солдатском составе растет недовольство и недоверие к офицерству вообще, к начальству в частности, и таким образом армия постепенно разлагается, и дисциплине грозит полный упадок. Легко может быть, что при таких условиях солдаты откажутся итти вперед, а армия может просто покинуть окопы и поля сражений. Таково грозное, все растущее настроение в полках».