Хищные птицы: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Вот видите, значит, вы знаете тагальский язык. А если не знаете, то потерпите немного.

Зрители смеялись от души.

— Эти острова дал нам, филиппинцам, господь бог, — продолжал между тем сенатор Маливанаг. — Но посмотрите, что творится вокруг. Филиппинцы у себя на родине прозябают в нищете, а иностранцы процветают. Кто владеет рудниками? Иностранцы. Кто заправляет в банках? Иностранцы. Кто владеет самыми крупными промышленными предприятиями и торговыми фирмами? Опять иностранцы. В чьих руках, находятся связь и транспорт? В руках иностранцев. А чей капитал вложен в самые прибыльные отрасли нашей экономики? Иностранный. Поезжайте в Санта-Крус, Бинундо и Киапо, и вы собственными глазами увидите, какая ненормальная обстановка сложилась в нашей стране. Все самые большие магазины, и продовольственные и промтоварные, принадлежат иностранцам, в то время как наши соотечественники торгуют, лишь с лотков на тротуарах. Их постоянно разгоняет полиция, они словно бездомные собаки бродят на железнодорожных и автобусных станциях — в надежде продать что-нибудь пассажирам.

— У меня есть вопрос, — заявил сенатор Ботин. Оратор кивнул в знак согласия.

— Уверены ли вы в том, что филиппинизация розничной торговли поможет исцелить все эти ужасные язвы нашей экономики? Или эта мера с точки зрения ее эффективности может лишь уподобиться припаркам мертвому?

— Ваш вопрос, сенатор, вполне уместен, и я хотел бы ответить на него поподробнее. Тот факт, что наша розничная торговля оказалась в руках иностранцев, безусловно, свидетельствует о более серьезном внутреннем заболевании. То же самое можно сказать и о безработице, и о нищете, и о всеобщем недовольстве. Они как кровоточащие раны на теле народа. Повязки со снадобьями на такие раны способны принести лишь временное облегчение, но я не говорю, что на этом и следует закончить лечение. Если потребуется операционное вмешательство, то со временем мы к нему прибегнем.

— Можете ли вы указать ту болезнь, которая является причиной нашего пагубного экономического состояния? — задал свой следующий вопрос Ботин.

— Думаю, это ни для кого не секрет, — не задумываясь ответил Маливанаг. — Я имею в виду колониализм и его последствия. В течение четырехвекового иноземного господства на Филиппинах коренное население выступало по преимуществу в роли дровосеков и водоносов. Достоинства и таланты наших соотечественников в расчет не принимались, иностранные владыки видели в них только слуг. Та же самая картина наблюдается и в экономике. У нас в стране в первую очередь развивались отрасли, отнюдь не жизненно важные для филиппинского хозяйства. Готовая продукция ввозилась из-за границы и продавалась у нас по самым дорогим ценам. Когда же что-нибудь продавали филиппинцы, то за их товар иностранцы платили самую мизерную сумму. Отсюда и все наши трудности — и безработица, и нищета, и недовольство. И национализация, безусловно, способна решить эти проблемы лишь частично. В заключение я прошу господ сенаторов единогласно одобрить этот законопроект, — закончил Маливанаг жарким призывом свою речь.

— Одобрить! Одобрить! — неистовствовала галерея.

Не успел Маливанаг сойти с трибуны, как сенатор Баталья крикнул с места:

— Одобрение законопроекта при отсутствии кворума равносильно фальсификации!

Кворума действительно не было, к тому же сенаторы порядком проголодались. Поэтому голосование отложили.

— Все делается для того, чтобы иностранцам у нас жилось еще лучше, — не удержался от замечания кто-то из мелких лавочников на галерее.

Глава тридцатая

Молодой статный человек в строгом сером костюме английского покроя, в белой сорочке с синим в серебряный горошек галстуком, оттенявшим смуглую кожу лица, спросил себе в парижском отеле «Ритц» двухкомнатный номер с ванной. В одной руке молодой человек держал небольшой портфель, в другой модную шляпу с узкими полями. Он бегло говорил по-английски. Администратор обратил внимание на ослепительно белые зубы нового постояльца и пересекающий щеку красноватый шрам. «Чем же это его так полоснули?» — подумалось ему невольно. И еще он обратил внимание на темно-зеленые очки. В регистрационной книге значилось имя постояльца: «Мандо Пларидель».

— Мандо Пларидель… — вслух прочел администратор. — Мексиканец? — спросил он, протягивая гостю ключ от номера.

— Нет, — живо откликнулся тот, — филиппинец.

Администратор с интересом оглядел его еще раз: он мог безошибочно отличить китайца от японца, а с филиппинцем встречался впервые.

Лифт быстро доставил Мандо на третий этаж. За ним следом явился бой с чемоданами. Стремительное путешествие из Лондона в Париж завершилось. Всего час провел он в полете, потягивая мартини и листая английские журналы. Не успел скрыться из виду английский аэродром Кройдон, как промелькнул Ла-Манш, и самолет уже совершал посадку в парижском аэропорту Ле-Бурже. Таможенные формальности не отняли много времени. Никто не рылся в его чемоданах, ни о чем не расспрашивал. Дело ограничилось заполнением таможенной декларации. Французы искренне удивлялись, впервые встретив туриста из далекой страны. Его доброжелательно приветствовали по-английски: «Добро пожаловать в Париж!»

Обменяв доллары на франки, Мандо взял такси и попросил отвезти его в гостиницу «Ритц». Бросив чемоданы в спальне, он принял ванну, переоделся и заказал ужин в номер. Шел седьмой час вечера. В ожидании ужина он достал дневник, в котором регулярно вел записи на протяжении всего путешествия, и присел на софу. Перелистывая страницу за страницей толстой книжицы, он мысленно возвращался в города и страны, оставшиеся позади. На новой страничке Мандо поставил дату и время прибытия в столицу Франции. После ужина он решил пройтись по вечернему городу, не без основания полагая, что, красивый днем, ночью он станет еще прекрасней.

Допив аперитив, Мандо закончил ужин чашкой крепкого кофе. Сытная еда и мартини разморили его, и ему пришлось оставить мысль о прогулке. Он облачился в пижаму и с дневником в руках прилег на диван. Как в калейдоскопе замелькали государства и континенты, которые ему привелось повидать за это время. Скоро год, как он покинул Манилу.

Глава тридцать первая

Первую остановку Мандо сделал в Сайгоне. Потом были Бангкок, Рангун, Карачи и Каир. Из Каира он отправился в Милан, а из Милана — в Мадрид. Посещая азиатские столицы, он не мог за неимением времени осмотреть все достопримечательности, о которых читал еще в школьных учебниках географии. Он спешил как можно быстрее попасть в Европу, чтобы заняться делами. Но сколь ни краткими оказывались его остановки, Мандо использовал их максимально. Первая его длительная остановка была в Мадриде. Как-никак для каждого филиппинца Мадрид олицетворяет собой «Мать-Испанию». И Мадрид и Барселона, два крупнейших центра испанской культуры, произвели на него огромное впечатление. Старые кварталы этих городов живо напомнили Мандо Интрамурос и Сан-Николас в Маниле. В Мадриде он познакомился с несколькими филиппинскими семьями, которые вполне адаптировались к здешним условиям и не имели ни малейшего желания возвращаться на родину. Однако Мандо знал немало испанцев, проживающих в Маниле, Илоило, Самбоанге и в других городах Филиппинского архипелага, не желавших возвращаться в свою родную Испанию.

Мандо несколько раз побывал во дворце Конгресса депутатов и знаменитом Мадридском университете. Он обратил внимание на то, как тщательно дворцовая стража проверяла документы у посетителей, поскольку там находилась резиденция самого генералиссимуса.

Тщетно пытался Мандо отыскать дом, в котором почти сто лет назад размещалась редакция и типография газеты «Ля Солидаридад», издававшейся видными филиппинскими просветителями Дель Пиларом, Хаэной и Рисалем и служившей рупором филиппинской эмиграции в Европе. На его месте высилось современное многоэтажное здание, и не было никакой, даже скромной, мемориальной доски.

Много часов провел Мандо в Национальной библиотеке, отыскивая материалы, относящиеся ко времени захвата Филиппин Испанией. Ему показалось, что испанцы весьма радушно встречают филиппинских туристов, чуть ли не как своих дальних родственников. Один филиппинец, старожил Мадрида, рассказывал ему:

— Испанцы, в общем, хороший народ, с большим чувством собственного достоинства. Вот только с властями им никогда не везло. Министры у них все как на подбор были заядлыми работорговцами и колонизаторами. Правительство всегда направляло в свои заморские владения отбросы общества. Может быть, именно поэтому Испания и лишилась всех своих колоний. К нам, филиппинцам, у них изменилось отношение после революции тысяча восемьсот девяносто шестого года[59]. Тогда они воочию убедились, что филиппинцами нельзя помыкать, словно рабочим скотом.

Мандо посетил великолепные мадридские соборы, очень похожие на манильские, не преминул посмотреть бой быков, во время которого ему пришла мысль о суровом и жестоком нраве испанцев, постоянно ощущавших железную руку авторитарного режима. Два месяца в Мадриде пролетели незаметно.

Следующим городом на его пути стал Рим. Вечный город поразил Мандо резкими контрастами. Уже в аэропорту он обратил внимание на то, что рядом с распятием продавались статуэтки Венеры Милосской. В самом католическом городе мира, под боком у Ватикана, оказалось много коммунистов. В Италии вообще, как он узнал, самая большая после Советского Союза коммунистическая партия? Руины древнего Колизея соседствовали с самыми современными зданиями. По субботам, как и в Маниле, все административные учреждения были закрыты, зато гостеприимно распахивали двери театры, кино, рестораны и магазины. По воскресеньям же город словно впадал в оцепенение, функционировали лишь триста церквей, где шла бойкая торговля образами святых, медальонами, четками, распятиями — одним словом, товаром, пользовавшимся большим спросом у паломников и верующих туристов. Рим был буквально наводнен туристами. И Мандо совершил множество разнообразных экскурсий в самом Риме, побывал в Неаполе, в Сорренто и на Капри.

В Риме он поселился в небольшой гостинице неподалеку от базилики св. Анны, почти в самом центре. В библиотеке Ватикана, где одно лишь прикосновение к книгам и рукописям на древнем пергаменте повергало в трепет, Мандо с удивлением взирал на многотомные списки «индексов запрещенных книг», которые должны были служить руководством для правоверных католиков. Тут значились книги по самым различным отраслям знаний. Сколько же, оказывается, он нагрешил, читая и перечитывая произведения Вольтера и Гюго, Рабле и Стендаля, Флобера и Франса, Золя и Лоуренса! Даже на «Жизнь Иисуса» Ренана был наложен запрет, не говоря уже о сочинениях Коперника, Галилея, Кеплера и многих других ученых. «Недаром, — подумал Мандо, — именно церкви принадлежит изречение: „Вредная книга опаснее всякого оружия“. И именно св. Павел первым показал, как следует церкви поступать с „вредными“ книгами, — он приказал их сжечь». С тех пор и пошло. Жгли книги на кострах молодчики Гитлера и Муссолини. Жгли книги прогрессивных филиппинских писателей и японцы.

[59] Национально-освободительная революция на Филиппинах в 1896–1898 годах, приведшая к провозглашению независимости страны.