Возраст согласия: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Если молчать, она будет продолжать. Я ненавижу, когда меня называют Ксюхой. И с трудом выношу ее пьяные интонации. Смятая пачка «Примы» торчит из застиранного кармана фиолетового пальто. Я запускаю туда пальцы – они погружаются во влажную табачную крошку. Вынимаю их и отряхиваю «улов» – сторублевую бумажку.

Она, покачиваясь, стоит, прислонившись к стенке в темном коридоре. Вытирает зеленые сопли тыльной стороной руки и ухмыляется сама себе. Вчера у нее был первый выходной. Я надеялась, что мы сходим в кино.

Надеялась.

«Домой возврата нет» и «Взгляни на дом свой, ангел» – мои любимые названия книг в такие дни. Я захожу в комнату и смотрю на корешки книг, расставленных в коричневом шкафу. Первую я прочитала в восьмом классе, когда лежала дома, притворяясь больной. Сквозь желтые шторы нежно светило золотое зимнее солнце. Оно каталось по небу, полному синевы, а во рту перекатывались сладкие шайбочки мандариновых сосулек. Я почти ничего в романе не понимала, но все равно ощущала, что автор мне очень близок.

Затем морозными вечерами – они сурово щипали нос и щеки – я надевала по два колючих свитера под потертую коричневую курточку и выходила с мамой выгуливать собаку. По скрипящей снежной пыли мы шли на пустырь, расстелившийся под гудящими проводами. Шли к черным металлическим скелетам электровышек.

Один из таких вечеров запомнился мне особо.

Неведомые прожекторы резали двумя линиями черно-синюю глыбу льда с блеклыми звездочками в глубине, пока мы маленькими глотками пили ледяной воздух. А потом, привыкнув к холоду, я бегала вместе с нашей отвязной черной псиной, часто дыша в шерстяные воротники. И с разбегу проваливалась по пояс в сугробы, наметенные на канавы. А Джим прыгал рядом, радостно гавкая и делая вид, что хочет схватить меня за куртку.

Когда я встала, вся белая, мама рассказала, как замерзают насмерть в снегах – просто засыпают, и все. Человеку становится жарко и уютно лежать в коконе из белого безмолвия. Слушая ее, я проглотила сладкую жвачку, которую только начала разжевывать – она комком застряла в горле. И тут же всплыл другой кадр: я лежу рядом с мамой в комнате, слушаю, как она читает «Мэри Поппинс», и рассматриваю большой прозрачный чупа-чупс. В его глубине свернулась белая приторная мякоть.

Собака тявкает, наконец исхитряется схватить меня за рукав, и я возвращаюсь в реальность. Вдали, в черно-желтом миражном мареве, над высотками вырастают башенные краны. Они кажутся мне, зачарованной, мачтами волшебного корабля, на котором можно уплыть в совершенно иную реальность.

Уплыть туда, где нет места разочарованиям, а есть только сияющие моменты чистого счастья.

Я знала, что на нынешней работе маме тяжело. Она с самого утра до позднего вечера сидела в маленькой будочке, заставленной бутылками с пивом и водкой, увешанной блоками сигарет. Развернуться негде, обслуживай весь день алкашей. На обрывках от этих блоков она часто писала мне милые записки. Иногда даже со стишками или рисунками больших улыбающихся китов и тигров.

На работе ей приходилось засиживаться до одиннадцати вечера. Я очень живо представляла, как она бежала потом домой по пустынным улицам, заливаемым неверным оранжевым светом фонарей. Кусты, плотно сгрудившись в подобие шалашей, подозрительно шуршали и наверняка заставляли ее вспоминать, как однажды, в молодости, из подобных кустов на нее выпрыгнул «уголовник». Он только-только вышел из тюрьмы и мечтал поскорее ощутить тепло женского тела. Под равнодушными окнами родного дома она два часа уговаривала не насиловать ее. Получилось.

Но теперь, в выходные, ее красивые синие глаза все чаще заволакивало дымкой, голос трескался и ломался, а все, что она говорила или делала, вызывало у меня отвращение.

Вот и в тот летний день, который перевернул мою жизнь, мне просто нужно было поскорее выйти из провонявшего дешевой водкой дома.

Я давно решила обрезать волосы и выкрасить их в красный. Мы с мамой в ее «хороший» день посмотрели «Беги, Лола, беги», и я влюбилась в яркую прическу Франки Потенте. Мама всегда разрешала мне экспериментировать с внешностью. Говорила: «Подлецу все к лицу». Правда, почти никакой цвет волос меня не портил. В четырнадцать лет я покрасилась в рыжий. В летнем лагере мальчишки называли меня муравьем, а вожатый из другого отряда – парень с прической, как у принца, – смотрел с нежностью.

Наташка рассказала, что недавно видела ярко-красную краску в магазинчике возле «Ладожской».

От самой станции метро змеились длинные рыночные ряды. Лотки с овощами и фруктами без предупреждения переходили в сочащиеся кровью вырезки и меланхоличные свиные головы, лежащие рядом с бежево-голубыми свиными ногами, ощеренными копытами. Эстафету перехватывали ярко-синие бакалейные палатки. Затем, через многие километры, ровные ряды со снедью заканчивались. Начинался лихой лабиринт с джунглями из одежд Abibas, HUGGO BOSS и застывшей в вечном прыжке пумой.

Как-то раз мы с Наташкой воровали на школьном базаре у метро тетрадки с изображениями Backstreet Boys, Ди Каприо и котиков. Аккуратно вытаскивали их из лотка, пока продавцы были заняты другими покупателями. Вечером мы с мамой выгуливали Джима в парке. Вечернее солнце золотило увядающую траву. Я сказала, что тетрадки нам купил Наташин дядя.

Мама обрадовалась: не придется тратить лишние деньги на сборы в школу.

Но сейчас мы шли в небольшой магазинчик, один из многих, что стоят белой линией вдоль шумного проспекта. Если перейти его и сесть на автобус или троллейбус, то через пятнадцать минут сможешь вырваться из объятий сонного гетто. После того как переедешь аскетичный мост Александра Невского, окажешься на Староневском проспекте. Это своего рода лимб, что предваряет настоящий центр. В этом лимбе водятся потомственные алкоголики с неестественно распухшими лицами. Они покупают в аптеке настойку боярышника, а потом испражняются посреди улицы – бесстыдные, как собаки. Но в центр мы не поедем. Денег у нас почти нет, и делать там абсолютно нечего.

Мы заходим в магазинчик. Дверь позвякивает «музыкой ветра». На полках за витринным стеклом выстроились пачки красок с разными цветами: салатовый, фиолетовый, глубокий синий. На пачке с цикламеном лицо девушки Ани, которая учится со мной в лицее. Эта красотка с крупными глазами и большими пухлыми губами редко появляется на занятиях. У нее низкий голос, щекочущий сердце, и открытая улыбка. Она красиво рисует цветы гелевыми ручками. На перекурах в узкой задымленной курилке на первом этаже мы обсуждаем с ней парней.

– Однажды занимались этим на ковре. Это ужас, у меня потом вся кожа на спине была красная.

Так рассказывала Аня, смеясь, пока я в ответ жаловалась на перипетии сексуальных игр на кухонном столе.

Когда наша одногруппница Юля пришла сдавать нормативы по машинописи с младенцем на руках, я шарахалась от этого явно инопланетного существа. Но Аня с радостью держала малыша на руках, пока Юля разбиралась с учебой. А потом повела меня в курилку и там призналась, что у нее недавно был выкидыш. В больших темных глазах стояли слезы. Она действительно хотела родить в семнадцать с половиной лет.

Один раз она снялась для упаковки быстросмываемой цикламеновой краски. Но цикламен мне не нужен.

«Дайте стойкий красный». Мои темно-русые волосы придется сначала безжалостно высветлить. Для этой цели мы взяли одну пачку с белокурой валькирией. Под стеклом у кассы лежали помады неестественных цветов. Я купила синюю с блестками – красить глаза вместо теней. А Наташка фиолетовую. Ей она будет мазать свои хищные губы.

– Ну что, теперь погнали в парикмахерскую стричься? – улыбнулась Наташка. Я кивнула. Мы вышли на проспект, и я привычно подняла руку. Автостоп давно стал нашей религией. Иногда мы ловили машину, потому что у нас не осталось денег на проезд в автобусе. Иногда забавлялись от скуки, прося отвезти на улицу пятого мартобря за несколько тугриков.

Я могла просто тормозить машину и спрашивать у водителя всякую дичь, пока Наташка корчилась у обочины:

– Расслабиться не хотите?

И если мужик отвечал, что хочет, то следовал простой ответ: