– Кто-то сфотографировал его, когда мы приехали домой из больницы, – начал рассуждать вслух Захария. – Но они уверены, что его парализовало ещё там. Мы не можем отказать им, это испортит…
– Я знаю, что это испортит, – оборвал Годфри. Вздохнул, приблизился к креслу сына. – Послушай, – сказал он, чуть склоняясь и нависая над ним. Эосфор понял, что отец не был уверен в том, что он помнил события почти двухлетней давности – Хлоя хорошо поработала, доказывая ему это. – Сын, к нам пришли журналисты. Мы должны выйти вместе.
– Что?.. Я… я не знаю, что говорить, – часто заморгал Лукас. Годфри прищурился, глядя ему в лицо и пытаясь понять, притворяется он или нет.
– Просто расскажи, как был рад вернуться домой, – сказала Аманда. Их отец коротко кивнул. – И не вздумай болтать глупости.
– Глупости?.. Какие, я не… Я что-то не так сделал?..
– Ты поверишь, что он ничего не помнит? – вполголоса спросила Аманда у отца. Тот поджал губы, кивая. – Серьёзно?
– У меня нет выбора, – процедил он сквозь зубы.
Так начался, наверное, один из худших дней в жизни Лукаса.
Ему пришлось молчать и сидеть рядом с отцом, пока тот давал интервью. Кто-то позаботился о том, чтобы причесать Лукаса, и ему пришлось позволить сделать это. Без возражений, изображая безучастность и спокойствие всё позабывшего двинувшегося дурачка. Но внутри у него всё клокотало – пока Эосфор-старший притворялся, что ему есть дело до пенсий, сирот и приютов для бездомных, Лукас с трудом подавлял желание ещё раз проверить, почувствует ли он прикосновение к собственной ноге. Ему хотелось закричать, рассказать людям правду – но каждый раз, как речь заходила о нём, Годфри старательно выворачивался, не желая давать сыну возможность заговорить.
Один раз у него это не получилось. Настойчивый журналист, мужчина в возрасте – видимо, главный в компании прибывших стервятников, сумел заставить Эосфора-старшего замолчать и заговорил напрямую с Лукасом. Он спросил, каково ему было вернуться домой, и чувствует ли он родительскую заботу.
– Ведь человек, способный заботиться о собственных детях, сможет позаботиться и о жителях Калифорнии, – тут же подмигнул журналист Эосфору. Лукас до боли сжал челюсти, сдерживая порыв выложить всю правду. Но так поступать было нельзя. Он подписал бы себе смертный приговор, но что хуже – подвёл бы доктора, которая могла оказаться в опасности из-за его поступка. Потому, собрав волю в кулак, он глубоко вдохнул и заговорил.
Заговорил, стараясь контролировать свою мимику – Хлоя, мысли о которой помогали ему держаться, прошлым вечером выбрала момент и шепнула ему на ухо: она заметила, что он морщился, когда лгал.
Интервью кончилось. В комнату вошёл Зак и суфлёрским шёпотом сообщил отцу, что прибыли другие журналисты. Лукас хотел было толкнуть свою коляску, поскорее смыться, но ему не позволили это сделать – брат удержал его руки, многозначительно кивая и глядя в глаза. Эосфор понял – эти папарацци тоже знали о его возвращении домой. Боже…
Это повторилось ещё дважды. Третий круг Ада Лукас вынес с трудом – журналисты попались весьма назойливые и беспардонные. У него срывался голос, когда он говорил, и отец, сначала поглядывающий на него с ощутимой тревогой – чего бы сын не сказал лишнего, теперь смотрел даже с некоторой жалостью. Похоже, спектакль его полностью убедил в версии событий Хлои.
Последнее фото стало, помимо всего прочего, ещё и последней каплей в чаше терпения Лукаса. Их заставили обняться для снимка – и он практически почувствовал, как сердце готовится выпрыгнуть из груди. Это было невыносимо – из-за интервью, к тому же, ему пришлось пропустить обед и приём лекарств, которые Хлоя утром, ещё до его пробуждения, заботливо отколола и отложила в специальные пакетики. Нервы сдали, просить было бесполезно – и Эосфор, обняв отца, скользнул дрожащими пальцами в карман его пиджака.
Журналисты ушли, но не все – самые настойчивые ещё приставали с вопросами к Аманде и Заку, которые пытались максимально вежливо их выпроводить. Под шумок Лукас сунул мобильник в складки пледа и, буркнув что-то невнятное про то, что хочет умыться, выехал из гостиной и поспешил скрыться в ванной комнате в конце коридора. Он едва не уронил телефон, пока пытался въехать в помещение и закрыть за собой дверь. Ему нужно было действовать быстро – позвонить, потом стереть запись о звонке в журнале, вернуться и подложить мобильник куда-нибудь под нос отцу. Если бы не это безумное напряжение и страх повторения такой пытки, Лукас бы ни за что на такое не пошёл. По крайней мере, не сейчас – но больше он не мог это терпеть. Журналисты сновали вокруг весь день, казалось, им не будет конца – наверняка кто-то ещё должен был приехать.
Эосфор быстро нашёл в контактах номер Хлои. Ткнул на вызов, прижал мобильник к уху, беззвучно шевеля губами, умоляя доктора ответить. Наконец, она взяла трубку – и Лукас судорожно выдохнул:
– Доктор!.. – Эосфор услышал шаги рядом с ванной комнатой. Стал говорить тише и быстрее – но Хлоя не собиралась возвращаться ночью. Она уверяла, что приедет утром, и Лукас ей верил, конечно, но… Это было уже невыносимо.
Он хотел сказать, что никогда не попросил бы её о таком, если бы был в силах продолжать притворяться. Хотел объяснить, что сам не может вырваться из этого плена, что его не слушают, что только она могла бы настоять на том, что ему нужен покой – и тем самым спасти его от объективов камер и бесконечных вопросов, от которых уже гудела голова. Хотел сказать ещё многое – но дверь неожиданно распахнулась. Эосфор подавился воздухом, у него только вырвалось короткое:
– Нет…
На пороге ванной комнаты стоял Захария. И он смотрел на брата в упор. Лукас окаменел, поняв, что его застукали с мобильником отца в руках.
Младший брат чуть отступил назад.
– Прошу, не надо… – прошептал Эосфор, умоляюще глядя на него. – Не зови их…
Зак секунду молчал, колеблясь. Потом огляделся по сторонам, и снова перевёл взгляд на брата. Сделал вдох.
– Не надо! – взмолился Лукас, сбрасывая звонок.
– Аманда! – пронёсся возглас Зака по всему этажу. – Аманда! Отец!
Эосфор зажмурился, сжимаясь в своей коляске, как только мог. Рядом с Заком появились его отец и старшая сестра. Годфри яростно выдохнул, отнимая у него свой телефон.
– О чём они говорили? – взглянул он на младшего сына. Зак пересказал ему – почти дословно. Лукас ещё крепче зажмурился, дрожа. Боже, что же он натворил? Что теперь будет с ним и с доктором?
Телефон чирикнул новым сообщением. Годфри скривил губы, пряча его в карман.
– Она ничего не знает, – констатировал он. Снова взглянул на сына, морщась при виде того, как он пытался вжаться в кресло, смешивая искренний страх с ненастоящей истерикой душевнобольного. Подошёл ближе, цепко ухватил Лукаса, которого только что обнимал на камеру, за волосы. – Но ты, – прошипел он ему на ухо, заставляя трястись сильнее, – ты не можешь брать такие вещи просто так. Мелкий сучёныш, – он дёрнул волосы, заставляя вскрикнуть. – Ты не можешь позорить меня перед людьми. Я сломал тебя однажды, хоть ты этого и не помнишь, и сломаю снова, если мне будет это нужно. Аманда, – Эосфор отошёл, брезгливо вытирая руку об одежду. – Объясни ему, как себя вести.