– Одна я в целом свете, ни сына, ни дочки, негде голову приклонить, где упаду, там и смерть заберет.
Глядит Лю Чунь-тянь на старуху, матушку-покойницу вспоминает, и у этой горемыки, видать, ни одного счастливого дня в жизни не было. Слыханное ли дело, в такие-то годы побираться – у одного рису горсточку выпросить, у другого лепешки кусок.
И говорит Лю Чунь-тянь старухе:
– Оставайся жить у нас, матушка, коли не брезгуешь нашей бедностью!
А жена ему вторит:
– Наша матушка умерла, будешь в доме за старшую.
Согласилась старуха, стала жить с Лю Чунь-тянем и его женой. Уж так они за ней ухаживали, так ее обхаживали, что и рассказать трудно.
Лю нет-нет да и скажет жене:
– Смотри не давай ничего матушке делать. Старый что малый, слаб да немощен.
Сами они с женой ни днем, ни ночью отдыха себе не дают. Видит это старуха, как ей на кане усидеть? Вот и старается помочь: то огонь разведет, то соевый сыр через сито процедит. А они как настряпают еды, так первым делом старухе отведать дадут.
Жена нет-нет да и скажет потихоньку мужу:
– Старому человеку рис силы прибавляет. А у молодого и так сила есть, поголодать может.
Сказать по правде, трудно им жилось. Но все трое друг дружке помогали, в согласии жили.
Верно говорят: много дней проживешь – человека поймешь. Прошел год, после еще год. Крепко полюбили Лю Чунь-тянь и его жена добрую женщину. Вот и третий год к концу подходит. Но как-то раз кликнула их обоих старуха и говорит:
– Пришла мне пора уйти от вас, детушки!
Не ждали, не гадали муж с женой, что такое приключиться может. Говорит печально Лю Чунь-тянь:
– Чем не потрафили мы тебе, матушка? Или опостылела наша жизнь горькая?
Спрашивает жена:
– Уж не я ли ненароком слово тебе какое худое сказала или чем другим сердце твое поранила?
Покачала женщина головой и отвечает:
– Не мучайте вы себя напрасными думами. С вами и горькие дни сладкими покажутся, рана на сердце заживет. Только не могу я больше оставаться здесь, надобно мне уходить.
Не отпускает Лю Чунь-тянь старуху, и так уговаривает, и эдак увещевает. Жалость его одолела. Кто накормит горемыку, кто напоит?
Говорит ей Лю Чунь-тянь:
– Уйдешь, пусто в доме станет. В неведомые края подашься, где тебя искать будем?
Плачет жена, слезами заливается:
– Жили мы вместе – корни горькой лианы перевитые. Ветер да иней три года вместе терпели. Покинешь ты нас – не видать нам покоя.
Подумала старая, подумала и отвечает:
– Не надо меня уговаривать, не надо упрашивать, должна я уйти. Сходите лучше к дереву, у самых корней глины накопайте. Вылеплю я вам человечка, на меня похожего. Затоскуете, – на человечка поглядите.
Видят муж с женой: никак не уговорить старуху. Пошли к дереву, накопали глины, домой принесли. Взяла старуха глину, давай ее мять. Мнет да приговаривает:
Сказала так старуха, а человечек уже готов, точь-в-точь старуха. Рот раскроет – изо рта серебряные монеты сыплются. Засмотрелись муж с женой, не заметили, как старуха исчезла. Тут только смекнули они, что старуха эта бессмертной была. Живут муж с женой – горя не знают. Прознали про то соседи, которые к востоку от стены жили, Ван Юй-фэн да его жена, подивились. Прежде, когда Лю Чунь-тянь с женой в бедности жили, соседи к ним ни ногой. А сейчас вдруг проведать их надумали. Вошел Ван Юй-фэн в дом, нет чтобы разговор завести, слово доброе сказать, рыщет по всем углам своими крысиными глазами, то на восток кинет взгляд, то на запад, смотрел, смотрел и высмотрел глиняного человечка. Стоит человечек на столике, изо рта у него серебряные монеты сыплются, звенят. До разговоров ли тут? Увидел Ван Юй-фэн человечка и спрашивает: