Он подхватил сумку с инструментами и побежал к светофору. Но только приготовившись к работе, он вдруг увидел, как к станции, повинуясь огням, медленно подходит поезд.
Что-то в нём было не то — и тут он понял: вагоны были Тверского завода. Вагоны были не аммендорфские, а ТВЗ, вот в чём дело. Пять гофров, а, иначе говоря — рёбер жёсткости, указывали на то, что это поезд из другого времени. И он шёл по второму пути — совсем с другой стороны.
Это был его поезд, тот давнишний, из тамбура которого вечность назад он скатился кубарем на промёрзшую асфальтированную платформу.
Поезд постоял несколько секунд в тишине, потом внутри что-то заскрипело, ухнуло, и он стал уходить обратно — в сторону морозного тумана, в своё уже забытое Тимошиным время.
И Тимошин сорвался с места. Из последних сил он припустил по обледенелой платформе. Ватник соскочил с плеч, но Тимошин не чувствовал холода.
Дверь призывно болталась, и Тимошин мысленно пожелал долгих лет жизни забывчивому проводнику. И вот, кося взглядом на приближающийся заборчик платформы, он прыгнул и, больно стукнувшись плечом, влетел в тамбур.
Он прошёл не один, а четыре вагона, пока не увидел старичка, что по-прежнему игрался со своим цилиндром Рубика, стоя в коридоре. Тимошин посмотрел на него выпученными глазами безумца, а старичок развёл руками и забормотал про то, что вот они только что чуть на боковую ветку не уехали, а всё потому, что впереди на переезде товарняк въехал в экскаватор.
Наконец, Тимошин открыл было рот:
— А где этот? Мордатый такой, а?
— А сошёл приятель твой, да и ладно. Нелюбезный он человек. Неинтеллигентный.
Тимошин проверил портфель и бумаги. Телефон, по-прежнему зажатый в руке, вдруг мигнул и запищал, докладывая, что поймана сеть.
Тимошин подложил его на подушку и взял в руки бритву, тупо нажав на кнопочку. Бритва зажужжала, забилась в его руках как пойманный зверёк — и это вконец отрезвило Тимошина.
Но что-то было не так. И тут он поймал на себе удивлённый взгляд старичка, последовал ему и тоже опустил глаза вниз. Тимошин стоял посреди купе, ещё хранившего остаток августовской жары, и тупо глядел на свои большие чёрные валенки, вокруг которых растекалась лужа натаявшего снега.
И, чтобы два раза не вставать — автор ценит, когда ему указывают на ошибки и опечатки.
Извините, если кого обидел.
03 августа 2015
История про патриотические песни (2015-08-07)
Случилась печальная годовщина событиям у Осовца, и на меня отовсюду полезла Варя Стрижак.
Нет, воля ваша, вы, конечно, любите себе Варю Стрижак, даже вслух любите, но поскольку меня спрашивают, чего я так морщусь, так я вас скажу, что это — кал.
«Кал» — так ведь можно говорить, да?
Отчего именно она — какая-то адская концентрация пошлости?
И ведь на днях я смотрел ночной телевизор, и там была масса купленных клипов с ухоженными женщинами средних лет, которые честно шли к этому достижению — и вот они-то меня не раздражали совсем. У некоторых даже были красивые сиськи.
И ведь вот Ваенгу я вовсе нахожу забавной.
Или там какого-нибудь Стаса Михайлова, что в бутафорских орденах, изображая фронтовика, поёт на праздник военные песни. И даже к КСП, к которому у меня личные счёты, я отношусь иначе.
Тепло, как к воспоминанием о детском садике и тому, как ты, не добежав, в отчаянии, писаешься в колготки. Но одно дело — ностальгия и непреходящая ценность стихов Пастернака, положи их на музыку или нет.
А другое дело, современная состарившаяся дева, что с придыханием подпевает тому, что вот идёт по свету человек-чудак. С этой бардовской песней случилось то, что всегда случается с запретным плодом или подземными реками. Есть история про то, как Булгаков, будучи уже тяжело больным попросил жену присесть на краешек постели и сказал: «Люся, хочешь, я расскажу тебе, что будет? Когда я умру (и он сделал жест, отклонявший ее попытку возразить ему), так вот, когда я умру, меня скоро начнут печатать. Журналы будут ссориться из-за меня, театры будут выхватывать друг у друга мои пьесы. И тебя всюду станут приглашать выступить с воспоминаниями обо мне. Ты выйдешь на сцену в черном бархатном платье с красивым вырезом на груди, заломишь руки и скажешь низким трагическим голосом: «Отлетел мой ангел…»
Я отвлёкся, хотя, быть может, именно это — ключ к Варе Стрижак.
Это как дантово отличие меж обманувшими недоверившихся и обманувшими доверившихся — находятся рядом, но вторые — глубже.
Пошлое патриотическое высказывание мгновенно становится антипатриотическим.