Аля, Аля, помнишь ли ты ещё меня?!
У Анны Карениной тусклые глаза перед еблей. Желающие проверить — могут перечитать текст. Толстого гонит по рельсам энергия заблуждения. Он доезжает до Астапова, не услышав, как хрустят кости под чугунными колёсами. Смерть идёт рядом.
Анна — это смерть.
Если внимательно перечитать черновики Толстого — жаль, что не издали отдельно восьмой вариант рукописи в юбилейном собрании, — было бы видно, что Анна всё время в белом. Когда она выходит косить с Левиным на луг, он, глядя на неё против солнца, понимает всё. Коса в её руках — естественна.
С тех пор Левин и прячет от себя верёвку.
Но всё равно Левин думает о варенье и сердится, что в доме варят варенье не по левинскому способу, а по способу семьи Китти. Варенье густое, но нет в нём радости.
А жизнь не густа.
Одна Каренина царит в ней, машет косой, собирает свой страшный урожай. Мало в этой жизни моховиков и груздей. Ещё ничего не кончилось…»
Несмотря на то, что для прокорма семьи Ляпунову пришлось писать о мертвецах, первом круге ада и проповедовать язычество, в нём свято горел огонь Православия.
По ночам он писал свои романы, а поутру торопился во храм, чтобы отмолить это безобразие. Я, к сожалению, не читал писателя Ляпунова вовсе и не знаю, писал ли он о чём-то ещё, кроме Толстого, которого этот писатель преданно и беззаветно любил с детства.
Однажды завистники пытались поссорить нас, и Ляпунов, специально приехав в Москву, поймал меня на тихой улице.
Он вынул из кармана крохотный перочинный нож, с видимым усилием раскрыл его и, вытянув вооружённую руку, упёр лезвие мне в живот.
Дрожащим голосом писатель Ляпунов спросил меня, имею ли я что против Льва Николаевича Толстого.
Я отвечал, что не имею ровно ничего, кроме безраздельной любви и преклонения. Ножик нам сложить не удалось, но Ляпунов подобрел, и мы подружились окончательно.
Ножом мы открыли банку килек в электричке, на которой уехали в Ясную Поляну.
Извините, если кого обидел.
25 июля 2015
Восемь транспортов и танкер (День ВМФ. Последнее воскресенье июля) (2015-07-26)
Старший лейтенант Коколия задыхался в тесном кителе. Китель был старый, хорошо подлатанный, но Коколия начал носить его задолго до войны, и даже задолго до того, как стал из просто лейтенанта старшим и, будто медведь, залез в эту северную нору.
Утро было тяжёлым, впрочем, оно не было утром — старшего лейтенанта окружал вечный день, долгий свет полярного лета.
Он старался не открывать лишний раз рот — внутри старшего лейтенанта Коколия усваивался технический спирт. Сложные сахара расщеплялись медленно, вызывая горечь на языке. Выпито было немного, совсем чуть — но Коколия ненавидел разведённый спирт.
Сок перебродившего винограда, радость его, Коколия, родины, был редкостью среди снега и льда. Любое вино было редкостью на русском Севере. Поэтому полночи Коколия пил спирт с торпедоносцами — эти люди всегда казались ему странноватыми.
Впрочем, мало кто представлял себе, что находится в голове у человека, который летит, задевая волны крыльями. Трижды приходили к нему лётчики, и трижды Коколия знакомился со всеми гостями, потому что никто из прежних не приходил. Капитан, который явился с двумя сослуживцами к нему на ледокольный пароход с подходящим названием «Лёд», был явно человек непростой судьбы. Чины Григорьева были невелики, но всё же два старых, ещё довоенных, ордена были прикручены к кителю. Капитан Григорьев был красив так, как бывают красивы сорокалетние мужчины с прошлым, красив чёрной формой морской авиации, но что-то было тревожное в умолчаниях и паузах его разговора. Капитан немыслимым способом получил отпуск по ранению, во время этого отпуска искал свою жену в Ленинграде и увидел в осаждённом городе что-то такое, что теперь заставляло дергаться его щёку.
Тут даже спирт не мог помочь. Григорьев рассказывал ему, как ищет подлодки среди разводий, и как британцы потеряли немецкий крейсер, вышедший из Вест-фиорда. Что нужно было немцу так далеко от войны — было непонятно. Разве что поставить метеостанцию: высадить несколько человек, поставить на берегу домик или вовсе утеплённую палатку с радиостанцией. Такие метеостанции они ставили, но здесь её смысл был неочевиден.
Ветра в нашем полушарии были больше западные, и для чётких прогнозов нужно было лезть в Гренландию, а не к Таймыру. В общем, цели крейсера оставались загадкой.
Пришёл на огонёк и другой старший лейтенант, артиллерист. Он рвался на фронт, и приказ уже был подписан — один приказ и на него, и на две его старые гаубицы. За год они не выстрелили ни разу, но артиллерист клялся, что если что — они не подведут.
Спирт лился в кружки, и они пили, не пьянея.
А теперь Коколия стоял навытяжку перед начальником флотилии и слушал, слушал указания.
Нужно было идти на восток, навстречу разрозненным судам, остаткам конвоя, что ускользнули от подводных лодок из волчьей стаи — и при этом взять на борт пассажиров-метеорологов.
При этом старший лейтенант утратил часть своей божественной капитанской власти. Оказалось, что это не пассажиры подчиняются ему, а он — пассажирам.